Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна - Страница 8

В дверном проеме стоял Петр.

Его облик заставил бы онеметь любого живописца. Поверх высохшей холщовой рубахи на нем был надет вишневый стеганый шлафрок Николая, трещавший в проймах и едва прикрывавший колени. На ногах красовались тяжелые яловые сапоги с широкими тупыми носами, позаимствованные им у дворцового истопника — густо смазанные тем самым вонючим дегтем, с комьями нерастаявшего снега на каблуках. Смоляные пряди волос были мокрыми — он явно только что окунал голову в таз со студеной водой.

Но страшнее всего было то, как изменилось его лицо за эту ночь.

Безумный, слепой туман первой горячки выветрился. В глазах горел яростный, стальной рассудок практика. За ночь, проведенную сперва с медиками, а затем над кипами реляций и энциклопедий, его мозг совершил титаническую работу. Он не просто читал, а впитывал новую реальность, жадно пробуя ее на вкус. Он схватывал новые слова прямо на лету, ломая о них язык, примеривая речь 1915 года к своему архаичному, просмоленному словарю. Это всю минувшую ночь было заметно по тому, как он шевелил губами, повторяя про себя незнакомые, гремучие термины: «мо-би-ли-за-ция», «сна-ря-ды», «э-ше-лон»… Петр учился говорить с этим веком на его наречии — медленно, спотыкаясь о незнакомые понятия, но с цепкой хваткой мастера, примеряющего новый заморский резец.

В правой руке великан сжимал тяжелую трость мореного дуба с литым латунным набалдашником: Николай сам распорядился принести оную из собрания артефактов прошлого. Трость была самая что ни на есть настоящая, петровская, подарок голландцев. И хозяин ее сразу признал — из нескольких, предложенных на выбор. Настоящей одежды восемнадцатого века под рукой не случилось, а та, что нашлась из столетия нынешнего, не подошла Петру по росту. Вот и нацепил на себя государь что попало, лишь бы явиться на заседание. Время он всегда ценил дороже тряпок.

Министры вскочили с мест, словно их ударило электрическим разрядом. Стулья с грохотом поехали назад, царапая паркет. Сухомлинов от неожиданности выронил золотое пенсне; стекло тонко хрустнуло под чьим-то сапогом.

— Сидеть! — рявкнул Петр.

Голос его ударил, как фальконетный залп в трюме. Сановники рухнули на стулья обратно, как скошенные снопы. Один лишь Николай II остался стоять во главе стола, побелевшими пальцами цепляясь за резной край зеленого сукна.

— Ну? — Петр склонил стриженую голову к плечу, вперив в потомка тяжелый, колючий взор. Щека его дернулась судорожным тиком. — Чего стоишь, аки пень замшелый? Садись. В ногах правды нет.

Николай медленно, будто деревянный, опустился в кресло.

Петр широким шагом подошел к развешанной на стене шелковой штабной карте Восточного фронта. Трость в его руке поднялась и со свистом вонзилась прямо в район Мазурских болот, пробив тонкую материю насквозь до штукатурки.

— Кто войной правит? Ты? — набалдашник трости резко повернулся и уперся в грудь помертвевшего Сухомлинова.

Военный министр поперхнулся воздухом, судорожно вытянулся во фрунт, чувствуя холод металла сквозь сукно мундира:

— Генерал от кавалерии Сухомлинов… Военный министр Его Императорского…

— Молчать, шельма! — оборвал исполин. — Мне твои ленты и звезды — до сидячего места. Сказывай по совести: сколь армий в поле? Сколь зарядов на складах? — Петр запнулся на мгновение, будто выламывая из памяти вчера прочитанное слово, желчно скривился и выдавил: — Каков… де-фи-цит фугасов и гранат? Почему пруссак под Варшавой стоит, а не наши бомбардиры под Берлином салюты палят?

Сухомлинов беспомощно посмотрел на Николая II, но царь сидел, опустив глаза, изучая лакированные пуговицы своего кителя.

— Ваше Величество… стратегическая… обстановка складывается под влиянием кризиса снабжения… Наша… промышленность не была рассчитана на подобную норму расхода… Эвакуация складов…

— «Эвакуация»? «Обстановка»? — прошипел Петр, наклоняясь к генералу так близко, что тот почувствовал тяжелый дух его лихорадочного дыхания. — Ты мне иноземными словами зубы не заговаривай, пес шелудивый! Ты вывел солдата в поле без зарядов? Кто заводы строил? Где уральская медь? Где тульский ствол? Где пороховые мельницы на Охте? В мое время за такую «обстановку» комендантов за ребро на крюк вешали!

Он резко повернулся к Рухлову. Тот вжал голову в плечи, пытаясь раствориться в спинке кресла.

— Ты! Дорогами железными заправляешь?

— Так… точно-с… Ваше… Министерство путей сообщения…

— Отчего эшелоны… — Петр с видимым усилием, но точно вставил новое слово, блеснув глазами, — отчего эшелоны сутками на перегонах стоят?!! Я в окно глядел да реляции читал: составы на путях по неделе стоят, паровозы брошены, в тупиках порядка нет! Железные дороги построили, а мозги к оным приложить забыли? Канцелярию развели, бумагой все столы завалили, а снаряды к передовой везти некому!

Петр тяжело задышал, сжав челюсти так, что желваки на его круглых щеках заходили ходуном. Внутренняя боль в пояснице снова полоснула огнем, заставив его покачнуться, но он оперся на трость и не позволил телу согнуться.

Он шагнул к Николаю II. Положил пудовую, шершавую, перепачканную типографской краской руку прямо на эполет последнего самодержца. Хватка была такой, что сукно на плече царя жалобно затрещало.

— Ты царь, али место пустое? — тихо, с леденящей душу горечью спросил исполин.

— Божиею милостью… — с трудом прошептал Николай, глядя в страшные зрачки предка. — Несу свой крест… перед Россией.

— Крест нести — поповское дело! — отрезал Петр. — Царь не крест на Голгофу волочит, царь топор над плахой держит! Власть — не молитва в спальне, а каторга кровавая! Мягок ты, мальчишка. Слишком мягок. Глаза у тебя кроткие, овечьи. С такими глазами державу в узде не удержишь, когда вокруг волки рыщут.

Он отпустил плечо Николая и выпрямился во весь свой пугающий рост, обведя застывший Совет взглядом полководца перед штурмом:

— Слушать мой указ. Власть кроить не стану — покуда германец на пороге, не время хороводы водить. Но отныне в делах государственных я — Старший. Вся логистика, — Петр произнес это слово с явным удовольствием, словно примерил добротный голландский тесак, — заводы, чугунка и флот — под мою руку. Каждую роспись по казне проверю лично. Кто соврет на вершок или украдет копейку — самолично башку снесу, невзирая на дворянство и графские гербы!

Саблер, дрожа мелкой дрожью, робко пискнул:

— Государь… А как же Святейший Синод? Каноническое право… Молитвенное согласие Церкви на соправление…

Петр скривил губы и со смаком сплюнул прямо на министерский ковер:

— Синод? Я сей Синод учреждал, я его и к ногтю прижму, коли перечить станут! Попы пусть в соборах за русское воинство молятся, а не в политику нос суют. Ежели меди на какие нужды не хватит — сызнова колокола на переплавку пущу, не побрезгую! Церковь — опора царству, а не указчица!

Великан повернулся на каблуках дегтярных сапог и зашагал к выходу. У самых створок он обернулся, тяжело опираясь на трость, и бросил Николаю:

— Завтра к шести утра чтоб был в Адмиралтействе. Погляжу, что вы там с флотом моим наворотили, корабелы недоделанные.

Двери захлопнулись с грохотом, отозвавшимся в ушах министров звоном погребального колокола.

Часть III. Семейная драма

В опочивальне Александровского дворца в Царском Селе была своя атмосфера. Все тяжелые портьеры — наглухо задернуты, в полумраке теплились десятки синих и красных лампадок перед киотами старинных новгородских икон.

Александра Федоровна металась по комнате. Ее худое лицо с темными тенями под запавшими глазами горело неестественным, лихорадочным румянцем. В тонких, судорожно сжатых пальцах белел серебряный крест-мощевик.

— Ники! Ты ослеп? Ты продал душу лукавому? — голос императрицы срывался на тонкий, визгливый фальцет. — Это не предок твой! Это древний змей, Антихрист, восставший из ледяной бездны, дабы погубить Святую Русь! Вспомни… вспомни, что писал наш Друг! Григорий предупреждал из Покровского: «Придет из студеной воды зверь железный и отнимет царство у чистого отрока»! Он пришел за Алексеем! Он убьет нашего мальчика, как убил своего первенца в каземате!