Водитель полуторки 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 12

Утром Бельский вернулся из штаба с серым лицом.

— Под Воронежем, — сказал он. — Немцы. Большими силами.

— Под Воронежем? — переспросил Лукич. — Это ж где Лиски. Где Гришка.

— Ну, — сказал Бельский. — Где Лиски.

Колька подумал про Гришку. Про стрелку, которую тот переводил своей деревянной рукой. Про мамку, которая даёт сало.

Тридцатого загремело и у них.

Приказ пришёл в ночь на первое.

Двенадцать машин со станции. Снаряды. На батареи стрелковой дивизии за Осколом, в двадцати верстах. Срочно. Дивизия ведёт бой. Прямо сейчас.

Бельский поехал сам. Сел к Кольке в кабину Захара и сразу начал застёгивать и расстёгивать планшет. Он нервничал. Бельский нервничал так: руками. Руки у него становились лишние.

Лукич поехал тоже. Сел в кузов Захара, на ящики, со своим вещмешком, и сказал, что старшина при снарядах должен быть всегда, потому что снаряды тоже имущество. Колька не спорил. В вещмешке у Лукича, он знал, лежали пять дисков к ДП. Утопленник снова стоял на брусе, с самой разгрузки. Лукич его вернул без единого слова, просто однажды утром Колька вышел к Захару, а пулемёт стоит.

Мотовзвод шёл впереди. Равиль, Генка Мостовой и ещё двое. Остальные мотоциклы остались в слободе.

Выехали затемно. Через мост у Бережного, через Оскол, на запад.

На мосту стояла регулировщица. Незнакомая. Высокая, белобрысая, сонная. Колька, проезжая, высунулся из кабины.

— Сестрёнка! Песчанку знаешь? Мост у Песчанки?

— Знаю. А чего?

— Лаптева там. С флажками.

— Песчанку вчера сняли, — сказала белобрысая. — Всех девок с того моста на Дон увезли. На переправы. Там теперь мужики стоят.

— На Дон, — повторил Колька.

— Ну. А тебе зачем?

— Затем, — сказал Колька и проехал.

Бельский рядом молчал. Потом сказал, глядя в окно:

— Это хорошо, Бирюков. Что на Дон.

— Почему?

— Дальше отсюда.

Рассвет пришёл с запада. Неправильный. Там, где должна была быть темнота, горизонт мигал. Вспышки, частые, жёлтые, белые. И грохот, ровный, тяжёлый, без пауз.

Через десять вёрст начались встречные.

Сначала подводы. Раненые на соломе. Потом пушка на конной тяге, ездовые хлещут лошадей. Потом пехота, кучками, без строя, с винтовками на плече. Шли на восток. Смотрели на колонну, которая шла на запад, как на сумасшедших.

— Куда? — крикнул кто-то из пехоты. — Куда прёте? Там немец!

— Снаряды! — крикнул Колька в окно.

— Кому снаряды? Там уже никого нет!

Бельский дёрнулся.

— Бирюков. Стойте.

Колька остановил. Колонна встала за ним. Бельский вылез, пошёл к пехотинцам. Говорил с ними минуты две. Вернулся. Сел.

— Дивизия отходит, — сказал он. — Немцы прорвались правее, с севера. Танки. Много. Но батареи ещё стоят. На высоте, у кургана. Пять вёрст. Прикрывают отход.

— Едем?

Бельский посмотрел вперёд. На вспышки.

— Им нужны снаряды, — сказал он. — Едем.

Батарея стояла на высоте у кургана. Четыре пушки. Лошадей не было, тягачей не было. Пушки стояли в капонирах, стволы на запад, и били. Медленно. Расчётливо. Как люди, которые знают, сколько у них осталось.

Командир батареи, капитан, без фуражки, с перевязанной головой, увидел колонну и ничего не сказал. Подошёл к Захару, откинул задний борт, посмотрел на ящики. Положил на них ладонь.

— Двенадцать машин? — спросил он.

— Двенадцать.

Капитан постоял с ладонью на ящике.

— Хватит, — сказал он. — На сегодня хватит. А завтра нам уже не надо.

Артиллеристы сгружали молча. Быстро. Колька таскал вместе с ними. Лукич стоял в кузове и подавал ящики, кряхтя, и считал вслух, по привычке, шёпотом, и сбивался.

Колька поднялся на курган. Сам не знал зачем. Посмотреть.

С кургана была видна вся степь.

На западе, вёрстах в восьми, горела деревня. Чёрный дым столбом. На севере, вёрстах в двенадцати, шли пыльные хвосты. Много. Колька насчитал семь. Восемь. Шли наискось, с северо-запада на юго-восток. Шли ровно. Одинаковыми промежутками.

Колька смотрел на пыль.

Пыль бывает разная. Он знал это с ралли, с пустынных этапов. Пыль за грузовиком встаёт столбом и висит. Пыль за гусеничной машиной идёт низом, широко, стелется. Пыль за колонной, если колонна идёт ровно, с равными промежутками, выглядит как бусы на нитке. Если колонна идёт кое-как, пыль сливается в одну кашу.

Эти шли бусами. Низко. Широко.

Танки. Немецкие. Наши так ровно не ходили. Наши ходили кашей.

И шли они не на батарею. Наискось. На юго-восток. Колька прикинул в уме линию. Прикинул ещё раз.

На Оскол. На мост у Бережного.

Он сбежал с кургана.

— Семён Аркадьевич.

Бельский стоял у Захара, считал сгруженные ящики на пальцах, потому что Лукич сбился.

— Да.

— Немцы идут на мост. На наш. С севера, наискось. Танки. Штук двадцать, может, больше. Если дойдут раньше нас, мы тут останемся.

Бельский поднял голову. Посмотрел на Кольку. Потом на север, где за горизонтом стояли пыльные бусы. Он видел то же, что видел Колька. Но не понимал. По лицу было видно.

— Сколько до моста? — спросил Бельский.

— Нам двадцать вёрст. Им двадцать пять. Но они по прямой. А мы по дороге.

— По дороге быстрее.

— По дороге пыль, — сказал Колька. — Они нашу пыль увидят. Двенадцать машин, хвост на версту. Увидят и пойдут наперерез. Им до дороги ближе, чем до моста.

Бельский потёр бровь, ту, со шрамом от засеки.

— Что вы предлагаете?

Колька смотрел на степь.

Он видел её так, как видел у разъезда, в первый день, когда стоял среди тюльпанов и считал балки. Темнее полоса, светлее полоса. Он её уже возил. Неделю. Взад-вперёд, со станции к пехоте, через Бережное. Он знал эту степь не всю, но знал главное: где низко.

От кургана на восток, к реке, шла балка. Длинная. Вёрст на двенадцать. Колька проезжал мимо неё каждый день и каждый день думал: по ней можно. Пологая. Сухая. Дно ровное, с травой. Выходит к пойме, за две версты до моста, ниже по течению.

По балке пыли не видно. Она внизу. Её закрывают склоны.

Но балка медленная. Кривая. По ней не разгонишься.

— Две колонны, — сказал Колька. — Одна настоящая, по балке. Медленно, без пыли. Другая ненастоящая, по дороге. Быстро. С пылью. Много пыли. Чтобы немец видел. Чтобы думал: вон она, колонна. Уходит на север, к другому мосту.

— Это какая же вторая колонна? — спросил Лукич. Он стоял уже рядом. Всё слышал. — У нас двенадцать машин. Двенадцать и есть.

— Три машины, — сказал Колька. — Фрицы. И за каждым на тросах кусты. Ветки. Волоком. Пыли от них будет, как от тридцати. Я видел. В пустыне так делали.

— В какой пустыне? — спросил Лукич.

Колька не ответил.

Бельский смотрел на него. Долго. Колька видел, как у него за очками всё становится на место. Деталь к детали. Как узел на конвейере.

— Три Фрица, — сказал Бельский. — С пылью. По дороге. На север. Немцы их видят, идут наперерез. А мы в балке.

— Да.

— А Фрицы?

— Фрицы на развилке у сгоревшего хутора бросают ветки, — сказал Колька. — И сворачивают на юг. По просёлку вдоль реки. К мосту. Без пыли, если не гнать. Просёлок там твёрдый, глина. Немцы будут ловить пыль на севере, а пыли не будет. Пока поймут, пока развернутся.

— А если не успеют? Фрицы?

Колька молчал.

— Немецкий силуэт, — сказал Бельский тихо, сам себе. — «Блиц». Сверху, издалека, свой. Они могут даже не сразу стрелять. — Он помолчал. — Кто поведёт?

— Я поведу, — сказал Колька.

— Нет, — сказал Бельский. — Вы поведёте настоящую. Вы балку знаете. Я её не знаю. Никто не знает. — Он повернулся к шофёрам, которые уже собрались вокруг, молча, чёрные от пыли. — Кто поведёт Фрицев?

Пауза была короткая.

— Я, — сказал Петька Сазонов.

— Я, — сказал Васька.

— Ну и я тогда, — сказал Кравчук, пожилой, с вислыми усами, украинец с Фрица второго. — Раз уж молодые лезут.

Бельский кивнул.

— Мостовой, — сказал он. — Вы на мотоцикле поведёте их. Дорогу к просёлку знаете?