Водитель полуторки 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 13

Генка Мостовой стоял у своего мотоцикла и сиял, как будто ему дали орден.

— Знаю, товарищ старший лейтенант! Я её три раза…

— Хорошо. Хайруллин, вы с нами. В балке. Впереди. Если на выходе кто-то есть, вы увидите первым.

Равиль кивнул. Посмотрел на Генку. Колька видел, как он посмотрел.

— Генка, — сказал Равиль. — Не гони.

— Я не гоню!

— Ты всегда гонишь. Не гони. Пусть они гонят. Ты веди.

Ветки рубили в балке, в кустах. Терновник, дикая груша, какой-то колючий кустарник, которого Колька не знал. Рубили сапёрными лопатками, топором Лукича, рвали руками. Привязывали к тросам, к верёвкам, к ремням. Охапками. За каждым Фрицем выходило по три охапки, на длинных концах, веером.

Лукич отдал на это все верёвки. Все. Стоял над ними, смотрел, как их привязывают к колючкам, и шевелил губами.

— Списывай, Лукич, — сказал Колька.

— Не спишу, — сказал Лукич. — Чем я буду списывать? Где акт? Кто подпишет? Немец подпишет? — Он махнул рукой. — Пусть так. Пусть будет пропало.

Васька подошёл к Захару. Стоял, мял пилотку.

— Колька, — сказал он.

— Ну.

— Ты это. — Васька посмотрел на мост, который отсюда не был виден. — Если что. Мамке моей не пиши. Сам знаешь, как она. Падает.

— Вась.

— Ну если что, говорю.

— Ничего не будет, — сказал Колька. — Ты на развилке бросишь ветки и уйдёшь на юг. Немцы будут искать тебя на севере. Ты будешь на юге. Всё.

— Всё, — повторил Васька. — Ну, ладно.

Он постоял ещё. Потом сказал:

— А ты Вальке напиши. Про рубаху. Что это я дурак, а не ты.

— Вась. Иди.

Васька пошёл. Потом обернулся.

— Я серьёзно, — сказал он. — Это я дурак.

Фрицы ушли первыми.

Колька смотрел с кургана. Три «Блица» выехали на дорогу и пошли на север, прибавляя. За каждым волоклись ветки. И за каждым вставала пыль.

Такой пыли Колька не видел даже в пустыне. Ветки рвали сухую степную землю, поднимали её, крутили, бросали в воздух. Пыль встала стеной. Высокой. Жёлтой. На версту, на две. Она поднималась и висела над степью, и в ней ничего не было видно. Ни машин, ни людей. Только пыль. Огромная, движущаяся, на север.

Впереди неё, маленький, чёрный, прыгал мотоцикл.

— Батюшки, — сказал Лукич. — Это ж как армия.

— Как армия, — сказал Колька.

Он посмотрел на север. На пыльные бусы. Смотрел минуту. Две.

Бусы дрогнули. Головная пыль, та, что впереди, качнулась и стала поворачивать. Левее. Ещё левее. За ней следующая. И следующая.

На запад. Наперерез. К дороге. К той пыли.

— Клюнули, — сказал Колька.

Бельский рядом выдохнул.

— По машинам, — сказал он.

Балка была узкая, кривая, с крутыми боками. Дно ровное, травяное, кое-где кочки, кое-где промоины, сухие, с потрескавшейся глиной. Захар шёл первым. На второй. Тридцать вёрст в час. Не больше. Больше нельзя было: на поворотах балка закручивалась так, что ЗИС едва вписывался.

Пыли не было. Колька смотрел в зеркало. Колонна шла за ним, восемь машин, и над ней не было ничего. Чисто. Склоны балки стояли по бокам, как стены, выше кабин, и закрывали всё.

Впереди, метрах в двухстах, прыгал мотоцикл Равиля.

Бельский сидел рядом. Держался за ручку двери. Молчал. Лукич стоял в кузове, держась за кабину, и смотрел назад, на север, поверх склона. В зеркале торчала его голова.

Грохот на севере стал ближе. Гулкие удары. Танковые пушки. Колька считал. Пять. Семь. Десять. Немцы стреляли. По пыли.

Он думал о Ваське. О Петьке. О Кравчуке с его усами. О Генке.

Не думать. Вести.

Балка повернула влево. Потом вправо. Потом раздвинулась, стала шире, мельче. Впереди, за поворотом, было видно небо, больше неба. Выход. Пойма.

Мотоцикл Равиля вылетел из-за поворота навстречу. Равиль встал на подножках и махал рукой.

Колька затормозил. Заранее.

— Немцы, — крикнул Равиль. — На выходе! Мотоциклы! Четыре! Стоят, курят! Разведка!

— Видели тебя?

— Не знаю! Может, видели!

Колька повернулся к Бельскому.

— Стойте здесь. Все.

Он вылез из кабины. Полез на брус.

Брус за кабиной Захара был Дуськин. Наполовину чёрный, наполовину светлый. Гнездо под сошки. ДП стоял на сошках, смотрел вперёд, через кабину.

Колька встал на ящик для стрелка. Лукич уже был рядом, в кузове, на коленях, с вещмешком. Расстегнул. Достал диск. Протянул.

— Сам храню, — сказал он. — Сам и подам.

Колька взял диск. Поставил. Взвёл.

— Равиль, — сказал он. — Покажи где.

Равиль показал рукой. Из балки, метрах в трёхстах, открывалась пойма. Кусты, луг, камыш. И у кустов, слева от выхода, четыре мотоцикла. С колясками. Люди сидели на траве. Курили. Один стоял, смотрел в бинокль. На север. Туда, где стояла пыль.

На них не смотрели.

— Подъедем на двести, — сказал Колька. — Медленно. Потом стоп. Я бью. Равиль, ты справа, по краю. Кто побежит, твои.

— Мои, — сказал Равиль.

Колька стукнул кулаком по крыше кабины. Бельский перелез за руль. Сверху был виден его затылок. Бельский водил машины. Он их собирал. Но так, по балке, под огнём, никогда.

— Семён Аркадьевич, — сказал Колька сверху. — На первой. Медленно. Не газуйте.

— Не газую, — сказал Бельский.

Захар тронулся. Медленно. Колька стоял на брусе и смотрел через пулемёт. Двести пятьдесят. Двести двадцать. Немец с биноклем вдруг повернулся. Колька видел, как он опускает бинокль. Как открывает рот.

— Стоп!

Бельский затормозил. Заранее. Захар встал как вкопанный. Колька лёг на пулемёт.

Лёг на цель. Раз. Два.

ДП застучал.

Короткими. По три. Как Ляхов учил. Как сам учил когда-то молодых, в другой войне, в других горах. Немцы вскакивали. Один упал. Второй. Третий бросился к мотоциклу, завёл, рванул вдоль кустов, к реке. Справа, по краю поймы, наперерез ему, вылетел Равиль. Колька не видел, что там было. Слышал только выстрелы, два, и мотор, который захлебнулся.

Колька менял диск. Лукич подал. Колька поставил.

Тихо.

Три мотоцикла у кустов. Люди на траве. Не шевелятся. Один мотоцикл у реки, на боку. Равиль на своём, рядом, стоит и машет рукой.

— Чисто! — кричал Равиль. — Чисто, Батя!

Колька сел на брус. Ноги дрожали. Немного. Как всегда после.

Лукич в кузове аккуратно застёгивал вещмешок.

— Три диска осталось, — сказал он. — Это я так. Для учёта.

Мост у Бережного был деревянный, на сваях, как у Песчанки, только короче. Колька вывел колонну на пойменную дорогу и увидел его сразу.

На мосту было пусто. У моста стояли сапёры. Человек пять. И лейтенант, молодой, в пилотке, с катушкой провода в руках. Провод шёл от катушки под настил. Под сваи. Колька знал, что там.

Лейтенант увидел колонну и бросился наперерез. Встал посреди дороги, расставив руки.

— Стой! Стой! Нельзя! Взрываю!

Колька затормозил. Высунулся.

— Мы свои! Девять машин! Пропусти!

— Не могу! Приказ! Немцы в трёх верстах! Танки! Мне приказано взорвать, как только…

Бельский вылез из кабины. Пошёл к лейтенанту. Длинный, худой, в очках, весь серый от пыли.

— Лейтенант, — сказал он. — Немцы в трёх верстах. А мы в трёхстах шагах. Мы пройдём за две минуты. Потом ещё три машины. Они идут по просёлку с севера.

— Три машины? Какие три?

— Немецкие, — сказал Бельский.

Лейтенант посмотрел на него, как на сумасшедшего.

— Немецкие? Вы что?

— Наши немецкие, — терпеливо сказал Бельский. — «Блицы». Трофейные. С нашими шофёрами. Вы их не взорвёте. Вы их пропустите. А потом взорвёте.

— А если не успеют?

— Тогда взорвёте без них, — сказал Бельский. Голос у него был ровный. Совсем ровный. Колька слышал этот голос раньше. Один раз. Под Гжатском, в октябре, когда Бельский приказывал жечь машины. — А пока они не пришли, вы будете стоять и ждать. Это понятно?

Лейтенант посмотрел на Бельского. На колонну. На пулемёт на брусе Захара, на Кольку за пулемётом.

Отошёл в сторону.

Колонна пошла через мост. Захар первым. Доски под ним гудели. Колька вёл медленно, ровно, не газуя. Перешёл на ту сторону. Отъехал. Встал. Вылез.