Водитель полуторки 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 2

Колька приник к окулярам.

Мир прыгнул на него. Поле, чёрное, мокрое, с белыми лоскутами нерастаявшего снега в низинах. Изгородь. Сгоревшая деревня, одни трубы. За ней лес, сизый, голый. Дальше, у самого края, дымок. И что-то белое, высокое, тонкое.

— Колокольня, — сказал лейтенант. — Гжатск. Собор там. Немцы на нём своего наблюдателя держат. Мы им не мешаем. Они нам не мешают. Пока.

— А Сорокино где?

— Какое Сорокино?

— Деревня. В Гжатском районе.

Лейтенант вытащил из планшета карту, развернул на коленях. Повёл пальцем. Долго водил.

— Сорокино, — сказал он. — Есть Сорокино. Вон, бери правее. Ещё правее. Видишь лес на горизонте, такой, полосой? Вот за ним. Вёрст двадцать с лишним. Отсюда не видно. — Он посмотрел на Кольку снизу. — А тебе зачем? Твоя?

— Не моя. Друга.

— Друг там?

— Друг под Семлёвом, — сказал Колька. — А там его семья.

Лейтенант ничего не спросил. Свернул карту.

Колька смотрел на полосу леса. Она была синяя, ровная, как нарисованная. За ней ничего не было видно. Ни дыма, ни колокольни, ни крыши. Только небо, бледное, апрельское, и в нём, высоко, жаворонок, которого не было видно, но было слышно даже сюда, в окоп, сквозь далёкие выстрелы.

Где-то там, за этим лесом, стояла изба. Паша в ней, строгая. Нюрка, у которой муж под Ленинградом. Зинка, упрямая. И Манечка. Девять лет в прошлом августе. Значит, скоро десять. Которая написала синим карандашом печатными буквами на медальоне, кривыми, огромными. Медальон остался у Митяя. Колька помнил буквы.

«Я приеду, Митяй. Весной».

Он сказал это в октябре, проезжая мимо указателя. Сказал вслух. Тогда это было далеко, весна. А теперь весна вот она. Под ногами чавкает. В небе жаворонок. А двадцать вёрст, вот эти двадцать вёрст до синей полосы, сейчас дальше, чем были в октябре.

— Хватит, браток, — сказал лейтенант. — Засекут.

Колька оторвался от окуляров. Глаза резануло светом.

— Спасибо.

— Не за что. — Лейтенант снова приник к трубе. Потом, не отрываясь, сказал: — Летом, говорят, пойдём. Как подсохнет. Если пойдём, я тебе это Сорокино возьму. Специально. Скажи, кому передать.

— Прасковье Никитичне, — сказал Колька. — Прохоровой.

— Передам, — пообещал лейтенант. — Если что.

Колька спустился по склону к Захару. Сел в кабину. Посидел.

Достал из нагрудного кармана фотографию в клеёнке. Митяй с семьёй. Манечке три года, уголок обломан. Колька посмотрел на неё, убрал обратно.

— Не этой весной, Митяй, — сказал он вслух. — Ты уж прости.

Захар молчал. Колька завёл его, большой палец вдоль, и поехал вниз, к низине, к лежнёвке.

Рама прилетела в три часа.

Немецкий разведчик, двухвостый, с застеклённой кабиной посередине, как у стрекозы. Он ходил над лесом медленно, кругами, высоко, так что ни одна винтовка не достанет. Солдаты его ненавидели больше бомбардировщиков. Бомбардировщик прилетел, отбомбился, улетел. А рама висит и смотрит. А потом начинается.

Колька увидел её, когда колонна уже была на лежнёвке. Шесть машин: Захар головной, за ним четыре Фрица, Петькин сразу за Захаром, Васькин следом, ЗИС Бородина замыкающим. Обратный рейс, пустые. Колька посмотрел вверх, на раму, и прибавил. Насколько можно было прибавить на первой, по брёвнам.

— Давай, Захар, — сказал он. — Давай, родной. Двести шагов до мостика.

Рама сделала круг и ушла.

Через пять минут начался обстрел.

Немец бил по лежнёвке не первый раз. Он знал её не хуже Кольки, у него была карта, и снаряды ложились вдоль, по расписанию, через равные промежутки, как будто кто-то шагал по низине огромными шагами. Первый лёг далеко впереди, у леса. Второй ближе. Третий в болото, справа, и Захара окатило чёрной жижей, вместе с кабиной, вместе с Колькой, через открытое окно.

Четвёртый лёг на лежнёвку.

Колька видел, как брёвна впереди, шагах в пятидесяти, встали дыбом, как клавиши под кулаком, и рухнули обратно в воду. Не все. Половина. Там, где была дорога, теперь была яма с водой, рваная, с торчащими щепками.

Он затормозил. Заранее. Захар остановился, вздохнув всем железом.

Сзади заскрежетало. Колька высунулся из окна. Петька на своём Фрице, второй в колонне, затормозил резко, как тормозил всегда, Фрица повело, и правые колёса соскользнули с края. Немецкий грузовик медленно, с достоинством, лёг на бок в болото. Не до конца. Встал наклонно, кузовом в воду, кабиной вверх. Петька вылез через верхнюю дверцу, как из люка.

— Батя! — закричал он. — Я не виноват! Оно само!

— Знаю, что само! — заорал Колька. — Вылезай и не стой!

Пятый снаряд лёг сзади, за колонной. Значит, немец прошёл всю лежнёвку и теперь пойдёт обратно. Тем же шагом. Колька посчитал. Минуты три, если по расписанию.

Он вылез из кабины.

Вдоль лежнёвки, справа, на сухом бугорке, лежал штабель запасных брёвен. Сапёры оставили, на починку. Колька это знал, он знал на этой лежнёвке всё. Он побежал к штабелю по брёвнам, перепрыгивая с одного на другое.

— Васька! Бородин! Ко мне!

Они таскали брёвна втроём. Мокрые, тяжёлые, скользкие. Кидали в яму, поперёк, как попало. Вода в яме ходила, брёвна всплывали, Колька прыгал на них сапогами, загоняя вниз, и они опять всплывали. Шестой снаряд лёг далеко сзади, у леса. Седьмой ближе.

— Хворост! — кричал Колька. — Хворост сверху!

Хворост был у Васьки в кузове. Тот самый, за которым он ходил в лес и не принёс. Принёс, значит. Васька вывалил его в яму охапками, Бородин сверху кинул ещё два бревна, и Колька прошёл по всему этому ногами, проверяя, как проверял лёд.

Держит. Если не дёргать.

Восьмой снаряд лёг в болото, слева, близко. Колька упал на брёвна лицом. Сверху опять окатило жижей. Он поднялся, отплевался.

— Петька! Трос!

Петька уже стоял у Захара. Сам. Без команды. Отвязывал из кузова Митяев трос, чёрный, тяжёлый, с петлёй. Бледный, мокрый, по пояс в болотной грязи, но трос отвязывал правильно, через плечо, кольцами.

Колька сдал Захара назад, к Петькиному Фрицу. Медленно. Краем, по продольному брусу. Сантиметр вправо — и в болото. Петька накинул петлю на крюк Фрица, другой конец на Захара. Махнул.

Колька включил первую. Дал газу. Плавно, без рывка, как учил когда-то Дим Димыч: тянуть, а не дёргать, дёргают только дураки и трактористы.

Трос натянулся, зазвенел. Захар упёрся. Шесть цилиндров загудели низко, басом. Брёвна под ним заныли. Фриц в болоте дрогнул, качнулся. Пополз.

Девятый снаряд. Колька его не слышал. Он слышал только мотор.

Фриц выполз на лежнёвку, перевалил через край, встал на все колёса. Из кузова лилась вода. Петька полез в кабину, мотор у Фрица был цел, Фриц схватил с третьего раза.

— Через яму по одному! — сказал Колька. — По моему следу! Не газовать!

Захар прошёл первым. Брёвна в яме ушли под ним в воду, он прошёл по ним, как по льду весной, на одном дыхании, и вылез. Петька за ним. Васька. Бородин. Все.

Десятый снаряд лёг ровно в яму, когда последний ЗИС уже был на той стороне. Брёвна, хворост, вода. Всё взлетело. Опустилось.

Колька остановился у сосны с расщеплённой верхушкой, вылез, прошёл вдоль колонны. Все шесть. Петька сидел в кабине и трясся, мокрый с головы до ног. Колька заглянул к нему.

— Тормози заранее, — сказал он.

— Я заранее.

— Ещё заранее.

— Батя. — Петька поднял на него глаза. — Я думал, всё. Думал, лягу там.

— Не лёг же.

— Ты трос взял. Я трос сам отвязал. Ты видел?

— Видел.

— Я сам, — сказал Петька. — Без команды.

— Ну и молодец, — сказал Колька и пошёл к Захару.

Сзади, у ямы, немец пустил ещё два снаряда, для порядка, и затих. Расписание кончилось.

В роте Лукич выслушал Ваську, у которого вся история вышла про то, как он принёс хворост, посмотрел на Петьку, на Петькиного Фрица, на воду, которая всё ещё сочилась из кузова, и сказал одно:

— Брёвна сапёрам отдать придётся. Чужие брали.

— Отдадим, — сказал Колька.