Не та война (СИ) - Тард Роман - Страница 5

Он выпрямился и бросил:

— Вопросы?

У меня было одно ощущение: этот человек за минуту разглядел меня лучше, чем я сам себя за прошедшие сутки. От этого было и противно, и легче.

— Один вопрос, Антон Францевич. Когда я отсюда?

— Завтра, — ответил он без раздумий. — Если за сегодня не рухнете повторно. Смотрим сутки. Вас, правда, уже Ржевский затребовал, я вчера ему писал, что «по мере возможности», а он мне в ответ прислал записку: «по мере возможности завтра». Ну и бог с ним.

Он ещё раз посмотрел на мой висок, хмыкнул.

— Заживёт. Шрам останется белый, мелкий. Будете потом дамам в Москве объяснять, что турок вас срубил. Оно производит впечатление.

Ляшко говорил почти ласково, и от этого его шутка прозвучала ещё мрачнее.

Он поднялся и мотнул бородой в сторону Фёдора:

— Фёдор, корми барина, пои, к вечеру пусть встанет и пройдёт тридцать шагов, хоть до отхожего места и обратно. Шинель сухая?

— Сушим, Антон Францевич.

— Молодец. Прапорщик, — он обернулся у полога, — не геройствуйте. Нам не нужны мёртвые герои, нам нужны живые прапорщики. Первых — избыток, вторых — нехватка.

Он вышел. Снаружи раздалось короткое: «Иваныч, где тот с ногой?» — и голоса стали удаляться.

Фёдор Тихонович осторожно поставил чайник обратно на спиртовку. Посмотрел на меня искоса, и в этом взгляде я угадал такое ясное, такое тёплое удовлетворение, что мне стало неловко.

— Доктор вас одобряет, — сообщил он вполголоса, придвинувшись ко мне. — У них на кого «молодой человек», на того и сердце положено. На кого «голубчик» — на того велено жить. У Антона Францевича свой язык, у нас его в роте все знают.

— А на кого он говорит «ваше благородие»?

— На кого сердит, — серьёзно ответил Фёдор. — На таких у доктора разговор короткий. Так что вы, Сергей Николаич, удачливый.

Я обдумал это и решил, что так оно и есть.

После Ляшко мне принесли завтрак: пшённую кашу с комом жёлтого масла, небольшой ломоть чёрного хлеба, чай. Я ел медленно, осторожно. На третьей ложке сообразил, что со вчерашнего пробуждения ничего не ел. Ложку держал непривычно, тремя пальцами, но рука справлялась сама.

Тело продолжало меня предавать, но в хорошем смысле: оно знало всё, чего не знал я.

Когда я дочерпал кашу, Фёдор Тихонович взял у меня миску и, не оборачиваясь, спросил:

— Вам, батюшка, бумагу ещё вчера хотелось, я приметил. Принести?

— Бумагу и чернила, Фёдор Тихонович. И перо. Хочу отцу написать, что жив.

— Святое дело, — он перекрестился и засобирался. — У меня в сумке есть. И перо стальное, железнодорожное, хорошее. Барин-то наш, я ж знаю, любитель писать.

Он вышел. Больше ко мне пока никто не подходил.

Сосед слева, который вчера бормотал во сне, теперь спал совсем тихо. Ещё дальше кто-то лежал, с головой покрытый шинелью. Лица я не видел. Не хотел видеть.

Фёдор вернулся с плоской деревянной шкатулкой, открыл её на табурете у моей койки. Там лежали: небольшая пачка серой казённой бумаги, маленькая фарфоровая чернильница с винтовой крышкой, два стальных пера, одна запасная деревянная ручка с обгрызенным концом.

— Обгрызенный конец — это вы, батюшка, сами, — Фёдор деликатно отвёл глаза. — В Одессе ещё, когда присягу сдавали. Я тогда подумал: учёный барин, что ж деревяшку жуёт.

— Нервничал, видимо, — пробормотал я.

— Нервничали, — согласился Фёдор. — Это бывает.

Он отошёл к спиртовке, чтобы оставить меня один на один с бумагой. Я сел выше, подложив под спину подушку. Шкатулку взял на колени. Открутил чернильницу. Запах чернил — плотный, железистый, с тонкой сладкой нотой сургуча — ударил в нос, и я вдруг оказался не в галицийской палатке, а в читальном зале библиотеки на Моховой, где точно так же пахли старые документы, если их долго держать под лампой.

Я заставил себя оторваться от этих воспоминаний и обмакнул перо.

Чистый лист, на нём — правая рука Мезенцева, подрагивающая от слабости, но уверенная в том, как ей держать перо. Рука, привыкшая писать десятки тысяч строк: лекции, конспекты, курсовые, письма к отцу, прошения в деканат. Я прикоснулся пером к бумаге, и рука повела линию сама. Подпись, которую я не выбирал, проступила в верхнем углу листа быстрее, чем я успел подумать: «С. Мезенцев», с длинным, острым, чуть с наклоном влево росчерком, не похожим ни на один из моих собственных почерков за двадцать девять лет. Я посмотрел на подпись и потрогал её пальцем. Чернила не высохли. На подушечке осталось пятнышко.

Этого я не умел, это знала рука. Значит, сколько бы я себя ни убеждал, что Мезенцев — это просто тело, «просто» кончилось на этой подписи.

Я вздохнул и начал писать, сознательно медленно, чтобы рука вела меня, а не я её.

'Милостивый государь, батюшка Николай Павлович,

письмо Ваше от 28 сентября получил, благодарю. Имею счастие сообщить, что жив, здоров и, если можно так выразиться, в относительной целости. Имела место контузия вследствие близкого разрыва, несколько дней лежал в лазарете, завтра вернусь в часть. Беспокоиться не следует: господин полковой врач Антон Францевич Ляшко полагает, что поправляюсь благополучно.

За книги благодарю отдельно. И за то, что переписали мои заметки о Вобане. Возвращусь — разберёмся вместе.

Прошу передать поклон Марии Антоновне и отцу Василию. Калужской осени отсюда очень не хватает. У нас здесь тоже осень, но другая: ни яблок, ни покоя.

Сыновне обнимаю Вас. Ваш Сергей.

Действующая армия, 15 октября 1914 года'.

Перо оторвалось от бумаги само. Я посидел, глядя на текст. Ровные строки с лёгким наклоном вправо. Почерк ученический, размеренный, с отработанными петлями у «д» и «в», с характерным маленьким хвостиком у конечного «я». Чужой почерк, и не чужой. Мой новый.

Посыпал листок песком из крошечной медной песочницы, которая нашлась в шкатулке. Стряхнул. Перечитал.

Раньше отца письмо наверняка прочтут чужие люди. Кто именно и сколько их будет, я не знал: о здешней полевой почте у меня имелись только общие представления. И теперь каждое слово казалось написанным заодно и для цензора.

Когда я занимался орденскими канцеляриями, надзор за чужой перепиской оставался для меня предметом исследования. Можно было выписать правило, снабдить его ссылкой и рассуждать, зачем оно понадобилось. Теперь передо мной лежало моё собственное письмо отцу, и рассуждать о пользе надзора не хотелось. Легко быть беспристрастным, пока читают не твоё.

Я закрыл чернильницу, положил письмо в конверт. Надписал адрес рукой, которая знала, как выводить «Калуга, Воскресенская ул.» — и снова я был только зрителем собственного тела.

— Фёдор Тихонович, — позвал я. — Отправишь через полковую почту?

— Сегодня же, батюшка, — откликнулся он, подходя. Принял конверт. Взвесил на ладони — коротко, оценивающе. Убрал в нагрудный карман гимнастёрки, ближе к сердцу. — Через адъютанта пойдёт. Раньше недели не дойдёт, а то и две. Осень. Распутица. Почта стала вяло ходить.

— Ничего. Лишь бы дошло.

— Дойдёт, — успокоительно заверил он. — Ваш батюшка уж дождутся.

Пока он отходил, я поймал себя на том, что прислушиваюсь к словам «ваш батюшка». Ещё вчера они прошли бы мимо меня как шум. Сегодня лепились ко мне уже немного плотнее.

Фёдор Тихонович, денщик, бывший рядовой обозной команды Одесского военного округа, а с августа — при господине прапорщике Мезенцеве, хлопнул по клапану кармана, прижал его ладонью и перекрестился.

За сорок с лишним лет жизни он повидал многое. Действительную служил при государе Александре Александровиче, в японскую гонял повозки с хлебом в Маньчжурии, был контужен в девятьсот четвёртом и ещё раз, в девятьсот пятом, под Мукденом, а теперь вот мобилизован снова, по второму разряду запаса, и приставлен к этому тихому молодому барину, которого штабс-капитан Ржевский нашёл на плацу в Одессе и велел беречь.

Барин был хороший. Не сложный барин, не придирчивый. Сначала, правда, чудной: книжный, в руке пера не удержит от волнения. Потом пообвыкся, но всё равно в нём чувствовалась непригодность к этому делу, как у жеребёнка к плугу. Фёдор жалел его молчаливой мужицкой жалостью, какой жалеют скотину, по недосмотру попавшую не в свой хлев.