Не та война (СИ) - Тард Роман - Страница 6

А под Баромыей барина, как говорится, прибрало. И вот теперь он очнулся другим.

Не с ума сошёл. Это Фёдор понял с первого же часа: глаза у барина были умные, трезвые, и испуг в них осмысленный. Другое. Будто за одну ночь повзрослел лет на десять. Голос сел. Смотрит не так: раньше мимо, теперь — сквозь, словно проверяя на прочность. И смешное: про покойницу матушку доктору всё ответил, а чай пил вчера так, точно от роду горячего чая в руки не брал. Руки дрожат, да не от слабости, а от чего-то другого.

Фёдор не умел этого объяснить и разбираться не стал. Контузия да нервы. Бревно на голову, известное дело. Пройдёт.

Но помолиться он вчера пошёл не в уголок к полотенцу, а к полковому батюшке и отстоял у свечи короткую службу. И, ставя свечу, попросил: Господи, сохрани мне этого. Он ведь ещё маленький, он же ещё не понимает. А я уж за ним догляжу.

Теперь, пряча письмо к сердцу, он думал о вполне конкретном: что к вечеру барин встанет, к утру выпишут, к полудню надо быть в роте, а там шрапнель, грязь, австрияк, и ещё эта мокрая глина, которая уже неделю на сапогах налипает и не сходит ни от какой тряпки. Барин в грязи барахтаться не умеет, ну ничего. Научим. Не мы первые, не мы последние.

И, неслышно шевеля губами, Фёдор Тихонович ещё раз попросил Николая Угодника.

К полудню Ляшко приказ свой повторил: тридцать шагов. Фёдор помог мне сесть на койке. Я спустил босые ноги на холодный настил. Головокружение навалилось сразу и честно: всё поплыло, в затылке звонко ударило, Фёдор подхватил меня под локоть. Я пересидел. Потом встал.

Я стоял, держась за его руку, и заново учился держаться прямо. Это заняло у меня, судя по ощущениям, примерно бесконечность. Потом я сделал шаг.

Шаг удался.

— Туда, барин, — Фёдор осторожно направил меня к пологу. — На воздух. В палатке у вас мозги киснут.

Он кое-как надел на меня шинель поверх нижнего белья; рукава оказались длинноваты. Я сделал ещё шаг, потом ещё. Босые ноги замёрзли мгновенно, и эта резкая конкретная боль в ступнях помогла мне удерживать равновесие. Фёдор откинул полог.

Снаружи оказалось серое, мокрое, живое место. Чёрная земля, размешанная подошвами и колёсами в жидкую, глянцевитую кашу. Четыре или пять лазаретных палаток на вытоптанной поляне между двух берёзовых перелесков. Две подводы у ближайшей, распряжённая артиллерийская лошадь с привязанным к передку мешком, из которого она не спеша тянула ночное сено. Дымок над полевой кухней, запах щей и сгоревшей капусты. В отдалении, ближе к дороге, стоял крытый брезентом фургон с красным крестом, перед ним, на дощатых носилках, лежало что-то длинное, накрытое грубой простыней. Из-под простыни торчал один начищенный сапог, английский, с медной подковой по каблуку.

Я отвёл взгляд от сапога. Я не знал, сколько ещё таких подробностей смогу выдержать за одно утро.

Людей хватало. Санитары в перемазанных халатах бегали между палатками: одни несли раненых, другие принимали у входа. Двое офицеров с перевязанными руками курили у соседней палатки, негромко переговариваясь. Один из них, невысокий, пожилой, с гладко выбритым лицом, кивнул мне. Я машинально кивнул в ответ.

И в этот момент из дальней палатки вышла она.

Молодая женщина в длинном сером платье сестры милосердия, белом переднике и белой косынке с небольшим красным крестом на лбу. В руках — деревянный лоток, покрытый полотном. Строгое лицо, высокие тёмные брови. Большие серые глаза на секунду встретились с моими. Она тут же отвела взгляд и быстро прошла по доскам, брошенным через грязь, шагах в восьми от меня. Не поздоровалась и не задержалась.

Когда она свернула к фургону с красным крестом, я вдруг обнаружил, что всё ещё стою и смотрю ей вслед. Фёдор Тихонович тактично глядел в другую сторону, делая вид, что его очень занимает полевая кухня.

— Кто это, Фёдор Тихонович?

— Сестричка из дивизионной перевязочной, барин. Фамилии не скажу, новенькая, с прошлого месяца. Спрошу у доктора, ежели нужно.

— Не надо, — я отвернулся. — Так, мимо.

— Мимо так мимо, — покладисто согласился Фёдор.

Мы прошли ещё шагов десять к полевой кухне, постояли. Холод по ступням пробирался выше, до колен. Голова не кружилась, но отяжелела. Я повернул обратно.

Шаги я считал. Туда — двадцать два. Обратно — двадцать один. Итого сорок три. Приказ выполнил с избытком.

У самого полога я оглянулся. Сестра уже скрылась в палатке. Я не слышал её голоса, не знал имени, а вернуться на койку вдруг не хотелось.

Может быть, Мезенцев её знал? Я попытался вызвать хоть какое-нибудь воспоминание, но ничего не пришло. Сердце билось часто — и только.

Ладно. Ладно, сказал я мысленно своему сердцу, потому что кому ещё было об этом сказать. Позже разберёмся, кто она у нас такая.

Я зашёл обратно под брезент.

Ближе к сумеркам канонада стала громче. В ровном рокоте теперь отчётливо выделялись сухие хлопки отдельных разрывов. Мне казалось, что стреляют ближе. За брезентом, на поляне, кто-то выругался с расстановкой. Санитары забегали чаще.

Фёдор Тихонович спокойно собирал ужин: канонада была для него делом обычным и в счёт не шла. Похоже, никто здесь, кроме меня, её не пугался.

Я ел щи с тёмным солдатским хлебом, запивал мятным чаем и думал о завтрашнем возвращении в роту. Было страшно, но оставаться здесь тоже не хотелось. В палатке от меня ничего не зависело; я мог только лежать и ждать новых разрывов.

Тут полог откинулся, и внутрь сунулся молоденький, красный от холода нижний чин. Мальчишка лет восемнадцати, с мокрой прядью светлых волос, прилипшей ко лбу, в шинели, с которой капало.

— Ваше благородие! — он вытянулся неумело, вскинул руку к козырьку фуражки. — От господина штабс-капитана Ржевского, лично в руки.

Я протянул руку, Фёдор Тихонович отступил на шаг, приняв полагающуюся по этикету дистанцию. Мальчишка подал мне свёрнутый вчетверо лист, на котором свежими чернилами, твёрдым угловатым почерком было написано:

'Господину прапорщику Мезенцеву С. Н., 4-я рота.

Если доктор Ваш благоволит, завтра к 12 пополудни быть в расположении роты, готовым к службе. Прежнее назначение — младшим офицером 1-го взвода, при унтер-офицере Дорохове. По прибытии доложиться лично. Мундир в порядок. Фёдор пусть идёт с вами.

Засим искренне Ваш, штабс-капитан Ржевский.

Постскриптум. Ляшко предупредил, что Вы могли забыть, как нас зовут. Не стесняйтесь спрашивать. В роте дураков больше, чем Вы думаете, и никто не заметит, что Вы один из них.

Р.'

Я прочёл записку дважды. Второй раз медленнее. На «постскриптум» у меня поехали уголки рта.

Ржевский получил от Ляшко сводку о моей контузии и написал вот это. Человек, которого я не помнил в лицо, разрешал спрашивать — и заранее обещал не делать из этого посмешища.

Мне предстояло служить у него. После такой записки это пугало немного меньше.

Я сложил записку вдвое, вчетверо. Сунул под подушку.

— Что прикажете передать ротному, ваше благородие? — мальчишка всё ещё стоял, слегка приплясывая от холода.

— Передай господину штабс-капитану, что завтра к двенадцати буду. Мундир в порядок приведу. Благодарю за записку.

— Слушаюсь, — мальчишка снова отдал честь, развернулся, нырнул под брезент. Капля холодной воды с его шинели попала мне на тыльную сторону ладони. Я не стал её стирать.

Фёдор Тихонович помолчал, глядя туда, где только что был мальчишка.

— Штабс-капитан ихнее благородие очень за вас волнуются, — проговорил он с уважением, почти гордо. — Они вас, как сына младшего. Вы уж, Сергей Николаич, их не огорчайте.

Я посмотрел на полог. Ржевский ждал меня завтра к полудню. У него на руках целая рота, упрямый унтер, мокрая галицийская земля, австрийская батарея за лесом — и вдобавок я, с провалами в памяти. Он, по крайней мере, знал, кого ему присылают.

«Добрый человек», — подумал я, и слово «добрый» скрипнуло внутри, как несмазанная петля. Я давно не пользовался им всерьёз.