Моя мерзкая фиалка (СИ) - Ришелье Марьяша - Страница 7

Он ушел, оставив ее лежать привязанной, униженной и – что было самым невыносимым – в безопасности. В полной, тотальной, душащей безопасности, которую он ей обеспечил. На своих условиях.

Алисия зажмурилась, пытаясь сдержать новый приступ кашля, который подкатывал к горлу. Но даже кашлять теперь было стыдно. Потому что он, несомненно, услышит и придет. И будет смотреть на нее тем же усталым, все понимающим взглядом.

«Ненавижу его, — прошептала она в подушку, в которую, как он и угрожал, не посмела даже шмыгнуть носом. — Ненавижу».

Но в глубине души, под грудой унижения и злости, теплилась крошечная, нелепая искра чего-то другого. Признания. Что он, этот наглый, циничный, темный маг, был единственной твердой почвой под ее ногами в этом тонущем мире болезни и холода.

И эта мысль злила ее еще сильнее, чем ремни на ее запястьях.

Глава 11

Внизу, на кухне, тишины не было. Ее разрывали звуки ярости, приглушенные каменными стенами, но оттого не менее свирепые.

Глиняная тарелка, еще теплая от каши, расшиблась о стену с сухим, яростным хрустом. Осколки, похожие на осколки лунного света, рассыпались по полу.

— Чертовы сопливые дуры! — шипел Вейард, не в силах сдержать голос. Он ходил взад-вперед по ограниченному пространству у очага, будто раненый зверь в клетке. — Ревет. Сидит там, привязанная, и ревет. Прямо в мою подушку!

Он видел. Конечно, видел. Как она отвернулась к стене, как тонкие плечи задрожали, как она закусила губу, пытаясь загнать обратно эти дурацкие, беспомощные слезы. Он видел, как она проиграла эту битву со своим телом, и ему захотелось… он сам не знал, чего. Заорать на нее? Прикрикнуть, чтобы заткнулась? Или… нет. Не это. Не это точно.

Но он промолчал. Просто ушел. Потому что что он мог сказать? «Не плачь»? Это звучало бы как насмешка. «Все будет хорошо»? Ложь. Или… извиниться? За то, что привязал? Ни за что. Это было необходимо. Рационально. Спасительно.

Еще один предмет — деревянная кружка — полетел в угол, отскочил и покатился по полу с глухим стуком.

— Что она от меня хочет, а? — он обращался к пустоте, к дышащему пламени, к темным углам, где копилась пыль. — Силой воли не заболевать? Магией слезы вытирать? Я сделал все, что мог! Больше, чем должен был! Крови своей не пожалел, черт бы ее побрал!

Но в этом и была загвоздка. Он пожалел. И не только крови. Он пожалел чего-то другого, какого-то своего внутреннего покоя, своей отстраненности. Он впустил ее не только в башню, но и в свое пространство, в свой график, в свою голову. И теперь этот хрупкий, кашляющий, плачущий комок слабости сидел там, наверху, и тихо разрушал его изнутри.

Он подошел к бойнице, уставился на серый, безнадежный пейзаж за окном. Туман цеплялся за стволы деревьев, как ее пальцы цеплялись за ремни.

«Она боится, — внезапно осенило его. — Не только болезни. Она боится меня. Моей башни. Этой деревни. Своего будущего, которое отправили сюда умирать». Эта мысль пришла не как оправдание, а как еще один повод для раздражения. Еще одна сложность. Еще один груз.

Он повернулся, подошел к лестнице. Поднял голову, прислушиваясь. Плача не было слышно. Только тишина. Такая же тяжелая, как и его собственное настроение.

«Сдохни уже, фиалка, — подумал он с внезапной, бессильной жестокостью. — Избавь меня от этого. От этих слез. От этой… хрупкости».

Но он знал, что это ложь. Он не хотел, чтобы она сдохла. Он хотел, чтобы она перестала быть хрупкой. Стала сильной, ядовитой, колючей — такой, какой была в первый день, когда усмехалась ему в лицо. Чтобы он мог снова злиться на нее по-честному, без этой подковерной тошнотворной жалости.

Собрав остатки самообладания, он налил в новую кружку свежего чаю, положил на блюдце ложку меда (последний, черт возьми, запас, который он приберегал для самых отчаянных случаев). Поднялся наверх.

Она лежала так же, отвернувшись. Но теперь она была неподвижна, лишь легкое движение одеяла выдавало дыхание. Следов слез на щеке он не увидел — она, видимо, успела вытереться.

Он поставил кружку на тумбочку, сел на край кровати. Молчание повисло между ними, густое и неловкое.

— Чай, — наконец буркнул он. — С медом. Не вздумай отказаться, а то волью насильно. И не хнычь. От слез легче не становится, только голова потом болит.

Он ждал ответной колкости, злого шипения. Но она просто медленно повернула голову. Глаза были красными, опухшими, но сухими. И в них не было ненависти. Была усталость. Такая же глубокая, как у него.

— Спасибо, — тихо сказала она. И это одно слово, лишенное всякой язвы, прозвучало для него страшнее любого обвинения.

Он кивнул, резко, и встал.

— Не за что. Просто не хочу, чтобы ты, ко всему прочему, еще и обезвоживанием страдала. Хлопот прибавится.

Он ушел вниз, оставив ее одну с чаем и с этим дурацким, неудобным «спасибо», которое висело в воздухе комнаты, как несмываемое пятно на его репутации черствого эгоиста.

А внизу он подобрал осколки тарелки, проклиная себя уже не за ее слезы, а за свою собственную слабость. За то, что не смог остаться равнодушным. За то, что эта фиолетовая чума пробралась куда-то слишком глубоко.

И хуже всего было то, что, собирая черепки, он уже планировал, какое зелье от головной боли ей приготовить на вечер. На всякий случай.

Глава 12

Крик прозвучал сверху, пронзительный и полный такой яростной, животной потребности, что Вейард чуть не выронил склянку с травяным экстрактом. Голос Алисии, еще слабый, но уже окрепший от злости, прорезал каменную тишину башни:

— Маг! Эй, гадский придурок! Отвяжи меня! Я в туалет хочу! Иначе сам виноват будешь, что твоя драгоценная постель будет испорчена!

Он замер на секунду, мысленно перебирая варианты. Игнорировать — самоубийственно. Пойти и насмехаться — низко, даже для него. Осталось только одно.

С тяжелым вздохом, словно ему предстояло не освободить девушку по естественной надобности, а отправиться на казнь, он побрел наверх.

Она лежала, красная от возмущения и, судя по всему, отчаянного физического дискомфорта. Глаза метали молнии.

— Ну наконец-то! Быстро эти твои прадедовы ремни снимай!

— Тише, фиалка, — проворчал он, приближаясь к изголовью. — Криками нужду не справишь. И угрозы мне не указ. Я тебя и в таком виде вынесу и посажу куда надо. Не сомневайся.

Но руки его, развязывая узел на ее запястье, были удивительно аккуратны и быстры. Он понимал всю унизительность ситуации и не собирался усугублять. По крайней мере, не сильно.

— Руки не дергай, запутаешь, — отчитал он ее, когда она попыталась вырвать руку. — Хочешь, чтобы я ножом резал? Или зубами? У меня, кстати, очень острые клыки, говорят.

Наконец, первая пута была снята. Он перешел к ноге. Алисия уже сидела на кровати, потирая освобожденное запястье, и смотрела на него взглядом, который обещал неминуемую месть.

— Если ты думаешь, что я позволю тебе меня нести… — начала она.

— Не думаю, — перебил он, развязывая последний узел. — Я просто это сделаю. У тебя ноги, как у новорожденного жеребенка, они сейчас подогнутся на третьей ступеньке. А я потом твою разбитую голову еще и зашивать буду. Нет уж.

Он встал перед ней, разворачиваясь спиной.

— Забирайся. На спину. И не души. А то уроню. Сознательно.

Она колебалась секунду, борясь со стыдом и гордостью. Но потребность организма была безжалостным диктатором. Сжав зубы, она обхватила его шею, позволив ему подхватить себя под колени. Он поднял ее без усилия, как связку хвороста, и двинулся к узкой лестнице, ведущей вниз.

— Ты… не смотри, — прошипела она ему в ухо, когда он вынес ее в холодный, крохотный отхожий чулан за кухней, больше похожий на каменный шкаф.

— Не волнуйся, фиалка, вид твоей голой задницы — последнее, о чем я мечтаю в этой жизни, — фыркнул он, ставя ее на ноги и придерживая за локоть, пока она не ухватилась за косяк. — Кричи, когда закончишь. И, эй, — он уже собирался выйти, но обернулся. — Если упадешь и стукнешься, я войду. И увижу гораздо больше, чем ты хочешь. Так что держись.