Моя мерзкая фиалка (СИ) - Ришелье Марьяша - Страница 8

Дверь захлопнулась. Вейард прислонился к стене рядом, скрестив руки на груди. В голове вертелась одна мысль: «До чего я докатился. Сижу в засаде у сортира, как страж у королевской опочивальни».

Из-за двери доносились сдержанные звуки, затем — слабый стон облегчения. Он закатил глаза к потолку.

Через пару минут раздался робкий стук.

— Готово.

Он открыл дверь. Она стояла, держась за стену, лицо пылало от стыда, но в глазах читалась невероятная благодарность за эту каплю самостоятельности, которую он ей все же позволил.

— Молодец, — процедил он без тени насмешки. — Не упала. Теперь обратно.

Он снова поднял ее на руки, на этот раз она сопротивлялась меньше, просто зажмурилась, не в силах смотреть ему в лицо. Он отнес ее наверх, уложил, и, прежде чем она успела что-то сказать, снова взялся за ремни.

— Эй! — она рванулась. — Я уже не упаду! Я могу сама!

— Можешь, — согласился он, ловко затягивая узел на ее запястье. — Но не будешь. Пока я не решу. Один «подвиг» в день — более чем достаточно. Наслаждайся победой. Теперь у тебя есть целых… — он прикинул, — минут десять, чтобы уснуть с чувством выполненного долга.

Она выругалась, низко и грязно, так, что он даже бровь поднял от уважения.

— О, пополняем словарный запас. Отлично. Завтра повторим, если будешь вести себя хорошо.

Он потушил свечу и направился к выходу.

— И фиалка? — его голос прозвучал из темноты у двери. — В следующий раз просто скажи «Вейард, мне нужно». Кричать и угрожать не обязательно. Я не настолько тупой, чтобы доводить до крайностей. Обычно.

Дверь закрылась. Алисия осталась одна в темноте, привязанная, униженная до невозможности, но… с решенной насущной проблемой. И с новой, странной уверенностью, что этот гадский придурок, несмотря на все свои угрозы и ремни, в самом деле не даст ей ни умереть, ни опозориться сверх необходимого.

И эта уверенность была одновременно невыносимой и… успокаивающей.

Глава 13

Ночь вернула его на его законное место. Башня была его, кровать — его, и даже эта фиалковая помеха на ней — временно его проблема. Спать на холодном полу у очага было ниже его достоинства и, черт возьми, неудобно для спины. Он просто лёг на свой край, отвернувшись к стене, и приказал себе не двигаться.

Он проснулся от того, что на него снова что-то навалилось.

На этот раз не сразу, а постепенно. Сначала легкий вес на ноге. Потом тепло у спины. А затем — полномасштабное вторжение. Она перекинулась через него, как плющ через каменную гряду, прижавшись всем, чем только можно. И, как Вейард с неохотным интересом успел оценить сквозь дремоту, прижиматься там было чем. Мягкие, упругие округлости, по размеру примерно с его ладонь, давили ему в лопатку. А её рука — маленькая, хрупкая, уже не ледяная, а теплая — нашла себе место у него на животе.

Слишком низко. Слишком близко к границе, за которой начиналась территория, где его контроль над ситуацией мог дать трещину.

Он замер, стараясь дышать ровно, изображая сон. В голове роились мысли, одна противоречивее другой. «Опять. Чертова привычка. Или инстинкт. Ищет тепла, как щенок». Но щенки не обладали такими... деталями. И их руки не лежали так опасно близко к пряжке его штанов.

«Оттолкнуть. Просто грубо оттолкнуть и повернуться на другой бок». Но это означало бы разбудить ее. А проснувшись, она начнет либо кричать, либо, что хуже, стыдливо отползать, и этот стыд будет висеть в воздухе до самого утра, отравляя все.

«Лежать. Терпеть. Это всего лишь тело. Теплое, живое, пахнущее травами и чем-то еще, женским... Черт».

Он лежал. Терпел. Её дыхание было ровным, глубоким, без хрипа. Её волосы, уже не пахнущие дорожной пылью, а просто собой — фиалкой и сном — щекотали ему шею. Её рука на его животе была расслабленной, пальцы слегка согнуты. Он сконцентрировался на дыхании, стараясь не думать о том, как мало ткани отделяет ее ладонь от его кожи. Не думать о том, что если он пошевелится, она может проснуться и почувствовать... реакцию. Которая, к его величайшему раздражению, уже начинала проявляться, вопреки всем приказам, отданным собственному телу.

«Это биология, — яростно убеждал он себя. — Простая физиология. Тепло, близость, женские формы. Ничего личного. Особенно к этой фиалковой катастрофе».

Но тело не слушало доводов разума. Оно реагировало на теплый вес на себе, на доверчивую (хоть и неосознанную) близость.

Медленно, с величайшей осторожностью, он поднял свою руку, лежавшую поверх одеяла. Не для того, чтобы обнять. Нет. Чтобы... переложить. Аккуратно, как бомбу с часовым механизмом, он взял ее запястье и передвинул ее руку выше, на свою грудь, подальше от опасной зоны. Пальцы ее руки были мягкими, безвольными во сне.

Она что-то промычала, прижалась сильнее, и ее нога перекинулась через его бедро, закрепив его в этом плену еще надежнее.

Вейард закрыл глаза и издал едва слышный, страдальческий стон. Не нарушая осторожности, он попытался слегка отодвинуться, но кровать была большой, а она, казалось, занимала все пространство, как расползающееся фиалковое пятно.

В итоге он сдался. Стоически. Он остался лежать на боку, прикованный к месту ее теплом и весом, глядя в темноту перед собой и думая о самых отвлеченных, самых несексуальных вещах, какие только мог придумать. О составе глины для новых ловушек. О ядовитых свойствах болотной жимолости. О том, как отмыть медвежью шкуру от пятен.

И так, в этой нелепой, напряженной позе, между сном и явью, он и пролежал до тех пор, пока первые скупые лучи утреннего света не начали пробиваться сквозь щели ставней. Только тогда, убедившись, что ее дыхание все так же ровно, он осторожно, миллиметр за миллиметром, выскользнул из-под ее объятий, как солдат из вражеской засады.

Стоя у окна и глядя на просыпающийся лес, он чувствовал странную пустоту там, где еще минуту назад было ее тепло. И еще более странное, совершенно недопустимое желание — чтобы это нелепое, неудобное, абсолютно неприемлемое перемирие тел длилось чуть дольше.

Глава 14

Ее голос прозвучал утром не как просьба, а как ультиматум. Твердый, без тени прошлой слабости, отточенный за дни молчаливого лежания и наблюдения.

— Маг! Отвяжи меня! Я уже здорова! Я уйду куда-нибудь. Где буду жить. Не тут...

Вейард, стоявший у очага и помешивающий очередное варево, замер на секунду. Потом медленно поднял глаза по лестнице, хотя видеть ее не мог.

— А где?! — крикнул он в ответ, и его голос прозвучал не зло, а с ледяной, циничной логикой. — Опять на улице? В сарай? Или выгонишь медведя из его берлоги и будешь делить с ним шкуру? Там, кстати, тоже холодно и пахнет зверем. Но тебе, видимо, нравится.

Он услышал, как она дернула ремни, заставляя кровать жалобно скрипнуть.

— Ты тоже выгнал! — в ее голосе прорвалась обида, острая, как стекло. — И я уйду! Мне твоя... твоя жалость не нужна! Можешь дальше водить сюда своих девиц, я мешать не буду! Меня работать прислали, а не спать в постели мага!

Последние слова она выкрикнула, и в них прозвучала вся горечь унижения, все дни беспомощности, вся ярость на саму себя и на него.

Вейард бросил ложку в котелок, и она звякнула о край. Поднялся наверх тяжелыми, решительными шагами.

Она сидела на кровати, прямая, как струна, несмотря на привязь. Щеки горели, но уже не от жара, а от гнева. Глаза, яркие и ненавидящие, уставились на него.

Он подошел, остановился в двух шагах, скрестив руки на груди.

— Жалость? — повторил он, и на его губах появилась кривая, безрадостная усмешка. — Ты думаешь, я тебя от смерти откачивал, кормил, поил и слушал твой храп из жалости? О, фиалка. Как ты заблуждаешься.

Он сделал шаг ближе, навис над ней.

— Жалость — это для слабаков. Для тех, у кого есть лишние эмоции. У меня их нет. Ты была инвестицией. Потраченными ресурсами — моей кровью, моим временем, моим спокойствием. И я не собираюсь позволять своей инвестиции сбежать и сдохнуть в первом же сугробе, не отдав мне все с процентами.