Аламут - Бартол Владимир - Страница 10

– Ты кто, несчастный?

Внук Тахира вздрогнул, но быстро вспомнил слова отца и осознал, что пришел в крепость добровольно попроситься на службу. Он пришел в себя и вполне спокойно ответил:

– Меня зовут Авани, я внук того самого Тахира из Саве, которого великий визирь когда-то велел обезглавить.

Сотник смотрел на него с удивлением и недоверием:

– Говоришь правду?

– Зачем мне лгать, господин?

– Если так, то знай, что имя твоего деда золотыми буквами записано в сердцах всех исмаилитов. И наш Господин будет рад принять тебя в ряды своих воинов. Ты же ради этого пришел?

– Да, я пришел служить верховному повелителю исмаилитов и отомстить за смерть деда.

– Хорошо. Чему ты обучен?

– Чтению и письму, господин. Еще грамматике и стихосложению. Знаю наизусть почти половину Корана.

Сотник усмехнулся:

– Неплохо. А что с военным искусством?

Внук Тахира был смущен:

– Езжу верхом, стреляю из лука, немного владею мечом и копьем.

– Женат?

Юноша покраснел до ушей:

– Нет, господин.

– Ты предавался разврату?

– Нет, господин.

– Хорошо.

Сотник Минучехер обратился к десятнику:

– Абуна! Отведи ибн Тахира к да’и Абу Сораке. Скажи ему, что от меня. Уверен, он будет рад.

Они поклонились и покинули покои сотника. Вернулись во двор. Колонна, к которой был привязан человек, битый кнутом, уже освободилась. Лишь несколько капель крови выдавало то, что там случилось. Ибн Тахир до сих пор ощущал легкий страх. Однако его уже обнадеживало осознание личной безопасности, ведь, очевидно, быть внуком мученика Тахира что-то да значило!

По ступеням прошли они на среднюю террасу. Справа было низкое здание, вроде казармы. Перед ним десятник остановился и осмотрелся, словно кого-то ища.

Темнокожий юноша в белых штанах, белой рубашке и белой феске бежал мимо, и десятник остановил его, вежливо сказав:

– Сотник посылает меня с этим юношей к да’и Абу Сораке.

– Тогда за мной! – Темнокожий молодой человек громко рассмеялся. – Почтенный да’и как раз учит нас стихосложению. Мы на крыше.

И, повернувшись к ибн Тахиру, добавил:

– Ты пришел, чтобы стать фидаином?[15] Тебя ждут удивительные открытия. Я Обейда, ученик.

Ибн Тахир не вполне понимал его, но шел за ним вместе с десятником.

Они поднялись на крышу. Пол ее был покрыт жесткими коврами. На них сидело, скрестив ноги, около двадцати юношей, так же одетых во все белое, как и ученик Обейда. На коленях они держали таблички и писали на них слова старца в широкой белой тунике, сидевшего перед ними с книгой в руках.

Учитель поднялся, увидев пришедших. Недовольно нахмурившись, он спросил десятника:

– Что ты ищешь у нас в этот час? Не видишь, что сейчас время учебы?

Десятник в смущении закашлял, а ученик Обейда незаметно смешался со своими товарищами, с любопытством рассматривавшими чужака.

Абуна сказал:

– Прости, что я помешал твоему уроку, почтенный да’и. Сотник послал меня передать тебе этого юношу.

Старый проповедник и учитель смерил ибн Тахира взглядом с головы до пят.

– Кто ты и чего хочешь, мальчик?

Ибн Тахир почтительно поклонился:

– Меня зовут Авани, я внук того самого Тахира, которого приказал казнить в Саве великий визирь. Отец послал меня в Аламут служить делу исмаилитов и отомстить за смерть своего деда.

Лицо старца просияло. Вытянув руки, он поспешил к ибн Тахиру и тепло обнял.

– Как счастливы мои глаза, что видят тебя в этой крепости, внук Тахира! Твой дед был нашим с Господином хорошим другом… Иди, Абуна, и поблагодари сотника от моего имени!.. А вы, юноши, хорошенько посмотрите на своего нового товарища! Когда я буду объяснять вам историю и борьбу исмаилизма, я не смогу не упомянуть славного деда этого юноши, исмаилита Тахира, ставшего первым в Иране мучеником за наше дело!

Десятник подмигнул ибн Тахиру, словно говоря: «Видишь, неплохо мы все провернули», и исчез в проходе, ведущем вниз. Да’и Абу Сорака держал юношу за руку, расспрашивал об отце и о делах в родном краю и пообещал, что сообщит о его прибытии главному предводителю. Наконец он сказал одному из учеников, сидящему на полу:

– Сулейман! Отведи ибн Тахира в спальню и покажи ему место того недостойного, что был разжалован в рядовые! Позаботься, чтобы он смыл с себя дорожную пыль и переоделся. И чтобы был готов к вечерней молитве!

Сулейман вскочил, поклонился старцу и сказал:

– Позабочусь, почтенный да’и!

Он позвал ибн Тахира следовать за собой. Они пришли в низкие помещения. Посреди узкого коридора Сулейман приподнял завесу над входом и пустил ибн Тахира вперед.

Они вошли в просторную спальню.

У стены напротив было около двадцати низких лежанок – больших холстяных мешков, набитых сухой травой, – с покрывалами из конского волоса. Подушками служили седла. На стене над ними были одна над другой прибиты деревянные полки, на которых в строгом порядке были расставлены разные предметы необходимости: глиняные миски, молитвенные коврики, гигиенические принадлежности. У изножья каждой кровати стояла деревянная подставка, где размещался лук с колчаном стрел и копья – короткое и длинное. На противоположной стене висело три бронзовых светильника с множеством восковых свечей. В углу стояла колонна с емкостью для масла. Под свечами висело двадцать тяжелых кривых сабель, а рядом – столько же круглых плетеных щитов с выпуклым бронзовым центром. В комнате было десять зарешеченных окон. Всюду царила чистота и строжайший порядок.

– Эта постель свободна, – сказал Сулейман и указал на одну из лежанок. – Ее бывшему владельцу пришлось отправиться к рядовым пару дней назад. Здесь, около тебя, сплю я, а с той стороны Юсуф из Дамгана. Это самый крупный и самый сильный ученик в отряде.

– Говоришь, мой предшественник был разжалован в рядовые? – удивился ибн Тахир.

– Да, он был недостоин стать фидаином.

Сулейман взял с полки аккуратно сложенную белую рубаху, белые штаны и белую феску.

– Идем в купальню, – позвал Сулейман ибн Тахира.

Они вошли в соседнее помещение с каменной купелью и текущей водой. Ибн Тахир быстро вымылся и надел выданный Сулейманом убор.

Они вернулись в спальню, и ибн Тахир сказал:

– Отец передал мне приветствие для верховного повелителя. Как думаешь, когда я смогу предстать перед ним?

Сулейман рассмеялся:

– Забудь об этом, дорогой мой. Я здесь уже год, а до сих пор не знаю, как он выглядит. Из нас, учеников, его еще никто не видел.

– Значит, его нет в замке?

– Есть. Но он не покидает своей башни. Ты еще услышишь. Такое услышишь, что у тебя челюсть отвиснет… Говоришь, ты из Саве. А я родом из Казвина.

Ибн Тахир внимательно рассматривал Сулеймана за разговором. Более красивого юношу было трудно себе представить. Высокий, как кипарис, с острыми, но приятными чертами лица, с щеками, потемневшими от солнца и ветра. На темной коже проступал здоровый румянец. Его бархатные карие глаза с орлиной гордостью смотрели на мир. Под носом и на подбородке проглядывал легкий пушок. Весь его вид говорил о храбрости и дерзости. Когда он улыбался, показывал ряд крепких белых зубов. Его смех был искренним и немного колким, но это не отталкивало.

«Будто какой-то герой из «Шахнаме»[16], – подумал ибн Тахир и сказал:

– Я заметил, что у вас у всех лица острые и твердые, как у тридцатилетних. Но, судя по росту бородки, я бы вам не дал и двадцати.

Сулейман засмеялся и ответил:

– Подожди две недели и тоже будешь таким. Мы здесь не цветы собираем и не бабочек ловим.

– Я хотел спросить, – начал ибн Тахир. – Ранее внизу я видел, как били кнутом привязанного к колонне человека. Мне интересно, чем он провинился, что заслужил такое наказание.

– Ужасное преступление, мой дорогой. Он должен был сопровождать караван, направлявшийся в Туркестан. Погонщики не были исмаилитами и по дороге пили вино. Ему тоже предложили, и он не отказался, хотя Сайидна это строжайше запретил.