Народный юрист II (СИ) - Опсокополос Алексис - Страница 21

— И что ты там увидишь⁈ — продолжил выражать негодование шеф. — Ну приедешь ты на эту фабрику! Ходят люди, пахнет пряниками. Дальше что⁈

— Дальше, Борисыч, документы. Мне надо понять, правда ли фабрика тонет, и посмотреть, что там с банком. Банк, который душит, и банк, который пугает, — это два разных банка. И в бумагах они выглядят по-разному.

— В бумагах⁈ — шеф аж подпрыгнул от возмущения. — Ты у нас, Таранов, теперь ещё и банкир⁈ И кондитер? Ты в залогах шаришь? Ты знаешь, как фабрика работает? Как банки работают, знаешь⁈

— Не знаю я, как фабрика работает, но я знаю, как работают документы. И как в них ищутся косяки, тоже знаю.

— Откуда⁈ Вот откуда, Таранов, ты это знаешь, а⁈

— А вот это ты мне расскажи, — ответил я. — Я не помню ничего с конца мая и до того утра в больнице. А выяснилось, что именно за эти месяцы я всему этому и научился. Как — понятия не имею. Открываю документ — и вижу. Других объяснений у меня нет. Ты же сам говорил: я тогда резко поумнел. Вот и пользуйся вместо того, чтобы возмущаться.

Сказал я это спокойно, а внутри привычно заскребло. Удобная штука — быть ходячим справочником, пока никто не спрашивает, как ты таким стал. И пока сам об этом не думаешь. Навыки и знания есть: бери и пользуйся, а инструкция не прилагается, накладной нет, спросить, откуда это всё взялось, не у кого. Я и не спрашивал. Я просто пользовался, каждый раз доставая из головы нужную мне информацию. И до сих пор не определился: радоваться мне или пугаться. Поэтому пока совмещал.

Крыть по существу шефу было нечем, и он отступил на запасные позиции.

— Так дела не делаются, Таранов! — заявил он, уже без истерики, но всё ещё обижаясь. — Мы вчера взяли заказ!

— Это ты вчера взял заказ, Борисыч. А я вчера сказал: сначала смотрим документы и проверяем всё, что у неё есть.

— Мы партнёры или кто⁈ — возмутился Маньков. — Если я взял, значит, мы взяли! Ты как вообще себе партнёрство представляешь⁈

— Партнёрство я представляю так: прежде чем один партнёр берёт заказ, он советуется со вторым, — ответил я.

Маньков открыл рот, закрыл, посопел и выдал:

— Вечно ты, Таранов, устраиваешь эти разборки.

Я только развёл руками. Разборку устроил он, а виноватым назначил меня. Но в целом это был хороший знак — шеф включил заднюю. Подтвердил он это тут же.

— Ладно, проехали, — сказал Маньков и махнул рукой. — Завтра съездишь и посмотришь. Ты мне лучше скажи: что у тебя с фондом?

— По фонду прорыв, Борисыч, — ответил я. — Похоже, будем доказывать мошенничество: нашлись люди, у которых фонд ворует истории спасения. Подробности распишу отдельно, тебе понравится.

— Мошенничество? — Маньков мигом оживился и завалился наконец в своё кресло. — Таранов, так это же… Так можно же Германа обрадовать!

— Нет! — отрезал я. — Германа мы пока радовать не будем.

— Это почему⁈

— Потому что радоваться пока рано. Шанс доказать мошенничество есть, доказать можно красиво, но вся красота держится на одном человеке — на Виолетте Марковне. Деньги переводила она, обманывали её, и заявление должно идти от неё. Она нам в переговорной сказала: платить начала из-за этих историй. Сказала юристам, в тихой переговорной, при Германе под боком. А теперь то же самое надо будет повторить следователю под протокол, а потом в суде, глядя Поляковой в глаза. Это уже совсем другой вид спорта, и потянет ли его Виолетта Марковна, я не знаю.

— По судам я за неё могу ходить, — сказал Маньков. — Это работа адвоката.

— Можешь, — согласился я. — Но со следователем говорить должна она, хоть и в твоём присутствии. Да и в суд лучше ей идти. Обманутая пожилая женщина, особенно если ещё и слезу пустит, говоря о собачках и кошечках, вызовет у судьи больше сочувствия, чем ушлый адвокат.

— А свидетели у нас будут? — спросил шеф, проглотив «ушлого адвоката».

— Будут.

— Точно?

— Директор «Потеряшки», приюта, у которого истории с фотографиями фонд украл, сегодня утром пообещал. Кира пойдёт железно и к следователю, и в суд. Ей есть что рассказать. За свидетелей вообще не переживай — с этой стороны всё крепко. Слабое звено у нас одно, и оно же главное. Поэтому план такой: я беру Киру как человека, который во всей этой кухне разбирается, мы едем к Виолетте Марковне и разговариваем. Готова бабка идти до конца — двигаемся. Не готова — будем думать, как двигаться без неё. Хотя в таком случае я вообще не вижу смысла продолжать возню. Других способов прижать Полякову я просто не вижу.

— Я поеду с вами! — заявил Маньков.

— С нами должен ехать не ты, Борисыч, — ответил я. — С нами должен ехать Герман. Виолетта — его человек, он её к нам привёл, и при нём она согласится на что угодно. Без него — не факт. А если даже при нём откажется, он увидит, что мы сделали всё, что могли.

— Тогда надо идти к Герману! Прямо сейчас пойдём!

— Пойдём, — согласился я. — Но не сейчас.

— Почему не сейчас⁈ — возмутился Маньков. — Таранов, у нас хорошая новость! Хорошая новость — товар скоропортящийся!

— Борисыч, мне завтра с утра на завод. Что там — неизвестно: может, я из их бумаг до воскресенья не вылезу. А может, и до вторника. Приду я сейчас к Герману, он загорится, начнёт звонить Виолетте, а я укачу на фабрику, и всё повиснет в воздухе. Один-два дня в деле фонда не решают ничего. К Герману пойдём в понедельник или вторник: с готовым планом, с фамилиями свидетелей, по-взрослому.

— Таранов…

— Нет, Борисыч. Нет, нет и нет. Не раньше понедельника!

Шеф встал, прошёлся от кресла до окна и обратно, снова сел и сдался:

— Ладно. В понедельник так в понедельник. Но к Герману идём вместе!

— Вместе, — пообещал я. — А ты пока займись Борисом и Кравцовым.

— С удовольствием! — шеф хищно потёр руки. — Как там, кстати, наша бабка?

— Бабка молодцом, в понедельник выписывают, — ответил я. — А Борис своё главное наказание уже получил: его жена всё рассказала дочери.

— Главное наказание он получит, когда оплатит каждый наш чих! — заявил Маньков. — Сегодня же сяду и подготовлю ему претензию. По всем пунктам! И молодому идиоту заодно.

— Готовь. А я изучу тщательно все бумаги Головановой.

Я собрал со стола всё, что принесла Агния, и отправился к себе.

У себя в кабинете я не успел толком разложить все бумаги, как зазвонил телефон. На экране высветилось: «Лёнчик». Я принял звонок.

— Илья, здорово! — голос у Лёнчика был радостный. — Всё нашли! И на трёшку мою жильцов, и мне квартиру, это самое, подобрали. Всё через агентство твоё, как ты говорил. Я им твою почту дал, чтобы они тебе договоры скинули. Глянешь?

— Гляну. Прямо сейчас гляну, потом тебе перезвоню, — пообещал я и сбросил звонок.

Позвонил Лёнчик, конечно, не вовремя, но лучше было сразу с ним отстреляться и забыть. Я открыл почтовый ящик. Письмо от агентства висело сверху, и в нём лежали два договора: по одному Лёнчик сдавал свою трёшку, по второму снимал себе квартиру в хрущёвке.

Читал я их минут двадцать, с карандашом, и карандашу было чем заняться. В договоре на сдачу не нашлось ни описи имущества, ни акта приёма-передачи. Мебели у Лёнчика, кроме встроенной кухни, толком и не было, но ту же кухню разнесут жильцы, и спрашивать будет не с чего, потому что на бумаге этой кухни не существует.

В договоре на съём залог возвращался «по согласованию сторон», то есть при удачном расположении звёзд, а плату хозяин мог поднимать в одностороннем порядке, когда вздумается. Я вписал опись и акт, залогу назначил конкретный срок возврата, плату зафиксировал, а для верности добавил в оба договора показания счётчиков на день передачи.

Полчаса назад я доказывал шефу, что не разбираюсь ни в заводах, ни в банках, а просто умею читать документы. Договоры Лёнчика оказались наглядным пособием к этому тезису: в аренде я тоже не специалист, а четыре косяка за двадцать минут — вот они, лежат исправленные. Жаль, Борисыч не видел. Хотя, с другой стороны, хорошо: увидел бы — я получил бы лекцию о том, что личными делами в рабочее время заниматься нельзя. Это рабочими у Манькова в личное время можно заниматься. А личными в рабочее — нет!