Медсестра. Мои мужчины – первобытность! (СИ) - Фаолини Наташа - Страница 9

– Уже почти закат, – говорит Вар. – Мы не дойти до темноты.

Рив хмыкает, держа руки на поясе:

– Придётся остаться. Ночью через чащу не пройти.

Я понимаю, что это значит: мы остаёмся здесь – в племени, где никто не рад нашему присутствию. Ни мне, ни им. Здесь для нас нет места. И это становится очевидно, когда Вар идёт к ближайшему шалашу, где виден дымок и слышны голоса.

Он молча поднимает над головой своё тяжёлое орудие – костяной серп. В его движении нет ни колебания, ни ярости – только хладнокровная решимость. Вар идёт как охотник, как хищник, знающий, что добыча у него в руках. Он не собирается договариваться. Ему не нужно разрешение. В его мире всё просто: сила – это право. Кто сильнее – тот и живёт в этом доме.

Я смотрю, как он приближается к шалашу, где слышен детский смех, запах варёных корней, и меня пронзает озноб. Он даже не знает, кто там. И, похоже, не важно. Семья. Дети. Старики. Это ничего не значит. Он просто собирается выбросить их наружу.

В его руке дубина чуть приподнимается – и я понимаю: ещё шаг, и он ударит по входу, разрушит стены, сорвёт покой.

Меня охватывает ужас. За них и за то, что я в этом мире. Где дом – это трофей, а право на сон добывают с кровью. Я чувствую, как меня подташнивает от осознания, насколько дикий, жестокий и простой этот мир.

– Вар! – выкрикиваю я, голос срывается. Я бросаюсь вперёд. Он замирает, оборачивается на мой голос. – Не надо.

Момент висит в воздухе. Вар не отводит от меня взгляда. Долго. А потом медленно опускает оружие.

– Тогда где спать? – спрашивает он глухо.

– Мы найдём, – говорю я, чувствуя, как напряжение стекает по спине липким потом.

Мы уходим к краю лагеря, ближе к лесу, туда, где заросли плотнее. Среди низких деревьев и камней находим небольшую впадину, укрытую от ветра. Рив мастерит простое укрытие из шкур и веток. Я собираю траву, устилаю ею землю.

Когда всё готово, мы втроём садимся у едва тлеющего костра. Тишина между нами не напряжённая, но густая. Я чувствую их тела рядом – большие, тёплые, будто сама земля дышит через них. Вар сидит ближе ко мне, его плечо почти касается моего.

Рив напротив, полуобернувшись, и его глаза ловят мои в свете углей.

Они оба молчат, но присутствие их ощущается каждой клеточкой кожи.

В этом временном укрытии, под шепот листвы, я впервые понимаю, как опасно приятно быть между ними.

Я вытягиваю ноги, ложусь на бок, и Рив тут же пододвигает ко мне свёрнутую шкуру вместо подушки.

Вар не говорит ни слова, но накрывает мои ступни своим мехом. Их забота грубая, неуклюжая, но искренняя – и от этого она трогает глубже любого «я люблю тебя» из прошлого мира.

Мы лежим втроём под пологом из веток и шкур. Я между ними. Вар чуть двигается, его ладонь тяжело ложится на мою талию, как якорь. Рив касается пальцами моего запястья, гладит медленно, будто не торопясь брать ладонь в плен своих рук.

Я чувствую, как моё тело пульсирует не от страха, а от желания. От того, что эти двое, такие разные, но дышат в унисон со мной.

И все-таки в душе отзывается страх, потому что я не привыкла жить по их законам. Они варвары, нет, даже хуже. Эти мужчины дикие, совсем как звери – это даже не метафора. Но приятно, что они слушаются меня. По крайней мере, пока что.

Я не знаю, что будет дальше. Но в эту ночь, в этой темноте, я не одна. Где-то вдалеке воют звери.

Быть одной было бы ужасно опасно, потому что я даже не знаю какие именно звери водятся в этом лесу, но здесь и сейчас я уверена, что Вар и Рив защитят меня.

Вдруг Вар замирает. Рив тоже поднимает голову. Слышится треск ветки, дальше едва различимый шорох.

Оба хватаются за оружие, как один. Рив встаёт первым и направляется к источнику звука, готовый ударить.

– Стой! – шепчу я.

Из кустов выходит силуэт. Небольшой и испуганный, молодая женщина. В руках она держит свёрток из шкур.

– Не бейте, – шепчет она. – Я… мне нужно… с ней… – она кивает на меня. – Помоги. Тихо. Никто не должен знать.

Я поднимаюсь. Сердце снова стучит тревожно. Я подхожу к ней ближе, смотрю в лицо. В свёртке – ребёнок. Он не плачет. Только стонет и дышит прерывисто. Его лицо пылает жаром.

– С ним плохо, – говорит женщина, почти беззвучно и в ее глазах материнские слезы. – Я не знала, к кому идти. Сказали… ты можешь.

Рив и Вар напряжены, они готовы защищать, но теперь смотрят на меня.

– Дай мне его, – говорю я. – Быстрее…

Я беру свёрток в руки – он почти невесом, как будто вся сила уже покинула это маленькое тело. Кожа мальчика горит, глаза полуприкрыты, губы потрескавшиеся. Он дышит редко, с сипением.

Я чувствую, как внутри всё холодеет: жар слишком сильный, он уже начал ломать тело малыша изнутри.

– Уложить его туда, – киваю на траву под навесом. – Вар, принеси воды. Рив, мне нужна тонкая шкура или широкий листок. Любой.

Они реагируют без слов. Один уходит к ручью, другой роется в горе хлама. Женщина стоит в стороне, прижимая к груди руки, как будто держит себя, чтобы не упасть.

Я разворачиваю ребёнка, осторожно осматриваю тело. Грудь вздымается с трудом, слышен влажный хрип. Его лоб мокрый от пота, но кожа сухая и горячая. Внутри меня включается та самая часть, которую я так давно не чувствовала – холодная, точная, привычная. Медицинская.

– Инфекция, – шепчу я. – Горло или лёгкие. Нужно сбить жар. Немедленно.

Вар возвращается с водой. Я смачиваю ткань, начинаю обтирать тело ребёнка – лоб, шею, подмышки, запястья. Компрессы сменяю быстро, снова и снова. Воду лью тонкой струёй на грудь и живот, шепча тихо – не молитвы, нет. Просто слова. Те, что говорила своим пациентам когда-то, в другой жизни.

– Держись, мы рядом, твоя мамочка тут, и мы не дадим тебе уйти. Слышишь меня, малыш? Ты останешься.

Женщина вдруг падает на колени рядом. Слёзы катятся по её щекам. Она не просит, не молит – просто смотрит, как будто пытается запомнить, как выглядит надежда.

Рив кладёт мне на плечо сухую шкуру, чтобы я не дрожала. Вар подаёт ещё воды. Мы все работаем вместе – трое чужаков и мать. И в этой тесной тени костра, среди тьмы и страха, рождается что-то сильнее страха.

Когда дыхание мальчика становится глубже, кожа – влажной, и лоб – прохладным, я впервые за эту ночь позволяю себе выдохнуть. Не до конца. Но глубже, чем раньше.

– Он жить, – говорит Вар, глядя на меня как-то особенно. Как будто в первый раз.

Я киваю. Рив сжимает мою руку, незаметно. А женщина закрывает лицо ладонями и сдавленно всхлипывает.

– Спасибо… – говорит она тихо и сдавленно, но с непередаваемой благодарностью. – Я скажу… только самым. Кто верит. Остальным не скажу, чтобы ты… была в безопасности.

Женщина уходит почти бегом, прижимая сына к груди. Ни одного взгляда назад – будто боится, что если оглянется, всё рассыплется. Только её след остаётся на утоптанной земле – босые ступни и отпечаток колена.

Мы остаёмся одни. Вар молча греет ладони у огня. Рив смотрит в темноту, туда, где исчезла женщина.

Я сижу на корточках, руки дрожат. Только сейчас понимаю, насколько устала. Не телом – сердцем. Я держалась всё это время, как будто мне снова двадцать, как будто всё привычно.

– Ты… не как они, – вдруг произносит Вар. Голос глухой, будто из-под земли. – Ты... необычная. Рарра.

Я медленно поднимаю на него глаза. Его взгляд – прямой, тяжёлый, почти нежный. И в этом «Рарра» будто попытка понять что-то важное, чрезвычайно ценное.

– Нет, – отвечаю я, чётко. – Рарры больше нет.

И, выпрямившись, поднимаю подбородок.

– Я Галина.

Тишина. Вар смотрит. Рив чуть улыбается, почти невидимо.

С этим именем, произнесённым вслух, я снова становлюсь собой. Даже здесь, в этой дикости.

Мои ладони на коленях, и я ловлю на себе их восхищенный взгляды, будто Галина – это имя богини.

Они оба молчат, но присутствие их ощущается каждой клеточкой кожи. В этом временном укрытии, под шепот листвы, я впервые понимаю, как опасно приятно быть между ними.