Алёна Ведьма 3. Мёртвая слобода (СИ) - Белая Дана - Страница 18

Голос её звучал ровно, но в груди всё сжималось.

— Взамен обещаю: лес беречь, не рубить без нужды, сажать молодые деревья взамен срубленных, зверя не бить без нужды, дары приносить ежегодно, в срок положенный, слово держать, что ныне говорю, учить людей уважению к лесу и тебе, Хозяин. Будь свидетелем — небо, будь свидетелем — ветер, будь свидетелем — земля. Да будет так.

На мгновение всё замерло. Даже ветер утих, будто прислушиваясь.

Где-то вдалеке ухнула сова. И с ближайшей ели осыпалась снежная шапка — тяжёлая, пушистая, рухнула вниз, рассыпалась искрами на снегу.

Алёна почувствовала, как напряжение отпускает грудь. Стало легче дышать.

Поднялась, сделала шаг назад.

— Дары приняты — договор скреплён, прощение испрошено. Путь нам открыт, лес нам — друг, Хозяин — в почёте. — Голос её дрогнул, но она договорила: — Благодарим, Хозяин лесной, за милость и терпение. Да будет мир между людьми и лесом твоим.

Выдохнула. Шумно, облегчённо.

Улыбнулась. Вытерла лоб — хоть и холодно, а вспотела.

Развернулась и пошла обратно. И тут справа, недалеко от своих следов, увидела другие. Глубокие, широкие. И след от палки рядом.

— Дед? — прикусила губу, вглядываясь. — Наверняка его след.

Посмотрела в сторону обратного пути — туда, где ждал Иван. Потом вглубь леса, куда вели следы.

И пошла рядом, держась в паре метров. Прямо. Не сворачивая.

Чем дальше шла, тем сильнее давила на уши тишина. Густая, ватная, живая. Между деревьев и веток показалась хижина. Сруб, старый, почерневший от времени, с двумя маленькими окнами, прикрытыми ставнями. Дверь массивная, тяжёлая, на мощных петлях. Из трубы валил дым — значит, дома.

И следов — целая тропа.

Алёна от дерева к дереву подбиралась ближе. Подошла к очередной сосне, прижалась к стволу. До дома оставалось метров двадцать.

Дверь со скрипом открылась. Из избы вырвался пар — густой, белый, клубами. Вышел дед в своей изодранной фуфайке, с ведром в руках. Огляделся, прищурился на солнце и принялся набирать в ведро снег — зачерпнёт, утрамбует, снова зачерпнёт.

И тут из домика вышел петух.

Важно так. Постоял в проёме, огляделся, встряхнулся. Потом прошагал к деду, подошёл, ткнулся клювом в ногу. Дед улыбнулся — Алёна даже с такого расстояния увидела эту улыбку, — погладил петуха по голове. Что-то сказал, указав на дверь. Петух послушно развернулся и зашагал обратно в избу.

Дед занёс ведро, вышел уже в шапке. Взял свою палку — ту самую, которой размахивал на стройке, — и пошёл… по своим же следам.

Не спеша. Тяжёлыми шагами. Наступая в свои же старые следы.

Он приближался.

Мурашки побежали по спине Алёны, холодные, колючие. Всё ближе. Она, не дыша, обходила большое дерево, стараясь держаться ствола.

Дед почти поравнялся. Скрипучее дыхание долетало до ушей — тяжёлое, хриплое, как у старого зверя. Снег заскрипел под его ногами.

Дед прошёл мимо.

Алёна стояла, боясь шелохнуться. Ощущала, как вспотела под одеждой — холодный пот смешивался с жаром страха.

Проследовала за ним, держась на расстоянии, прячась за деревьями.

Дед дошёл до той поляны, где стояли её подношения. Остановился. Осмотрелся — медленно, внимательно. Потом нагнулся, взял хлеб, поднёс к носу и громко, с шумом втянул воздух. Ещё раз осмотрелся — уже острее, будто искал кого-то. Спрятал хлеб в карман. Распихал по карманам и остальное — табак, монету. Крупу собрал в шапку — ссыпал аккуратно, ни зёрнышка не уронил.

Ещё постоял, повертел головой, развернулся и пошёл обратно.

Алёна стояла, боясь пошевелиться. Хотелось проследить за ним, посмотреть, как он живёт, что делает. Но дед уходил…, а она всё стояла, прижавшись к дереву, боясь даже громко вздохнуть.

Вот уже его не видно. Скрылся за деревьями, только снег скрипит затихая.

И наконец-то задышала. Глубоко. Быстро. Сердце колотилось где-то в горле.

Придерживая рюкзак — или просто вцепившись в лямку от страха, — отправилась обратно. К Ивану. К людям.

Алёна почти вышла к опушке, когда впереди, между деревьев, мелькнула знакомая фигура.

Иван.

Он шёл по её следам — быстро, широко шагая, в одной куртке нараспашку, без шапки. В руке сжимал телефон, то и дело подносил к уху и тут же убирал — глухо.

Она хотела окликнуть, но голос сорвался. Тогда просто шагнула вперёд, на открытое место.

Иван увидел её. Замер на секунду, а потом рванул так, что снег полетел из-под ног.

— Алёна! — подбежал, схватил за плечи, вгляделся в лицо. Дышал тяжело, часто. — Ты где была? Следы твои нашёл, потом они в сторону ушли. Я за ними. Вышел опять на следы! Звать тебя начал — тишина. Бред какой-то!

— Вань… — Алёна выдохнула, чувствуя, как от его волнения у неё самой сердце колотится где-то в горле. — Я там была. За дедом следила.

— За каким дедом? — Иван непонимающе моргнул.

— Потом расскажу. — Она взяла его за руку. — Пошли отсюда. Я всё сделала.

Иван выдохнул, прижал её к себе на секунду — быстро, крепко, и сразу отпустил. Подобрал снегоступы, которые она бросила, когда увидела его, и они пошли к опушке.

Выбравшись к посёлку, Алёна поняла, что её бьёт мелкая дрожь. То ли от холода, то ли от пережитого — уже и не разобрать.

Иван молча довёл её до машины, усадил на пассажирское сиденье. Сам сел за руль, завёл двигатель, включил печку на полную.

— Алён, ты как себя чувствуешь? — повернулся к ней.

— Да нормально, Вань. — Дрожь понемногу отпускала, нахлынувшие в лесу эмоции стихали, уступая место усталости. — Вань… я в лесу нашла место. Обряд подношения сделала. И вот уже обратно собралась идти, а там следы. Я чуть-чуть совсем по ним прошлась. — Перевела дыхание, собираясь с мыслями. — А там изба, наверное, про которую охотники говорили. Оттуда дед вышел. С ним петух. — Алёна посмотрела на Ивана широко раскрытыми глазами. — Он с этим петухом разговаривал!

— О чём? — Иван подался вперёд.

— Не знаю я. Далеко было. — покачала головой. — Но точно говорил! И вот дед этот сразу туда, на поляну. Продукты забрал и ушёл. — Она сглотнула. — И да… у его избы звуки стихают. Снег хрустит не так. Это он!

— Та-а-ак. — Иван откинулся на спинку сиденья, переваривая услышанное. — Дед этот… он и есть леший?

— Дед и есть леший, — кивнула Алёна.

— Но теперь-то… всё закончится?

— Ну… — Алёна пожала плечами. — Раз дары принял, значит да. Должно…

— Дело закрыто? — в голосе Ивана прорезалась надежда.

— Закрыто. — Алёна улыбнулась устало, но довольно. — Теперь надо понять, как машину забрать у Виталия Витальевича!

— Ну тогда домой, отмечать? — Иван завёл двигатель.

— Да! — Алёна оживилась. — Кушать очень хочется.

Они выехали со стройки. Уже начинало темнеть, фонари зажигались один за другим, разгоняя зимние сумерки.

Полдороги Алёна рассказывала — как выглядит изба, какой дед странный, как петух ходит за ним, как слушается. И что лешего, конечно, представляла совсем другим. Высоким, сильным, страшным. А тут — обычный дед в рваной фуфайке.

— Но всё равно это круто! — закончила она. — Это сколько же он лет среди людей прожил? И почему вообще вышел к ним? — задумалась. — И… скорее всего что-то случилось… болеет, наверное.

Иван удивлённо покосился на неё:

— В смысле — леший заболел?

— Ну… — Алёна почесала кончик носа. — Зима так-то. А говорят, что он в спячку на Ерофеев день впадает. — Увидев в глазах Ивана немой вопрос и полное непонимание, вздохнула и объяснила, — Семнадцатого октября. День, когда леший перед зимой злится. Из-за этого крестьяне строго соблюдали правило — семнадцатого октября в лес не ходить, особенно в одиночку. Говорили: «Леший — не родной брат: переломает косточки не хуже медведя».

— Да уж… — Иван только головой покачал. — И откуда ты всё это знаешь?

— Вань, — Алёна посмотрела на него с хитринкой, — ты знаешь про Новый год, Восьмое марта и Двадцать третье февраля?