Алёна Ведьма 3. Мёртвая слобода (СИ) - Белая Дана - Страница 22

Вместо родниковой воды зачерпнула снег в ладонь, сжала покрепче. Холод обжёг кожу, пальцы защипало.

— Водой чистой, водой живой, — капли закапали сквозь пальцы на снег, тёмные пятна на белом. — Знак оживи, чары сорви. Пусть явится то, что скрыто.

Красной нити не было. Расстегнула куртку, поёжилась от холода. Воздух резанул по разгорячённой коже. Оторвала торчащую нитку от свитера — тонкую, шерстяную. Иглой проколола палец — капля крови выступила медленно, густая, тёплая. Окрасила нить, провела по ней, втирая.

Свернула нить в знак бесконечности на снегу. Припорошила всё сверху, спрятала.

Отошла за дерево метров на десять, заметая за собой следы. Потёрла ладони, подышала на них. Пальцы совсем замёрзли, не гнулись, кожа на подушечках онемела.

Теперь остаётся ждать.

Телефон зазвонил — громко, резко, разорвал тишину. Зашипела сквозь зубы. Дура! Забыла отключить. Вжалась в дерево, ответила шёпотом, прикрывая трубку ладонью:

— Вань, я занята. Всё в порядке. Как освобожусь — позвоню. У вас там что?

— Нашли украденные вещи. — Голос Ивана звучал напряжённо, с хрипотцой. — Не все. А так, пока ничего. — Пауза. — Ты к деду убежала?

— Не важно.

— Ты забрала свои снегоступы.

— Вань, скоро буду. — быстро, почти беззвучно, вжимаясь в кору. — Не мешай, пожалуйста. Ты тут ничем не поможешь, а мне нужна тишина.

— Алён…

— Целую.

Отключилась. Выключила звук. Убрала телефон в карман, подальше. И замерла. Ждала. Ноги начали мёрзнуть.

Сначала пальцы на ногах — занемели, потерялись, будто их не было совсем. Пошевелила ими в ботинках — вроде отозвались, но глухо, нехотя. Потом ступни — холод пополз выше, к щиколоткам, обхватил кости, забрался под штанины.

Руки давно спрятала в рукава. Потирала ладони через ткань, дышала в воротник — пар таял на губах, оставлял влагу. Переминалась с ноги на ногу, стараясь не шуметь. Снег всё равно поскрипывал. Каждое движение отдавалось противным, слишком громким хрустом в мёртвой тишине леса.

Солнце медленно опускалось.

Тени становились длиннее, тянулись от каждого дерева чёрными пальцами. Лес темнел на глазах — серый становился тёмно-серым. Только снег ещё светился — болезненно-белый, неестественный в этих сумерках.

Краем глаза уловила шевеление справа.

Успела сделать шаг влево, прижаться к дереву спиной, замереть. Кора впилась в лопатки через куртку — шершавая, холодная, живая.

По тропинке шёл петух.

Не спеша. Тяжело переставляя лапы. И только сейчас заметила — походка неправильная. Словно не умеет ходить. Учится. Лапы ставит не туда — слишком широко, слишком криво. Корпус перекашивает при каждом шаге.

Замерла. Боялась дышать. Даже сердце, кажется, перестало биться — или просто стучало так тихо, что не слышала.

Петух дошёл до ловушки. Остановился. Повёл головой влево, вправо. Глаз-бусина блеснул — чёрный, безжизненный, как у дохлой рыбы. Сделал шаг. Ещё один.

Наступил на спрятанные под снегом руны.

Она смотрела и не верила глазам. В груди всё оборвалось. Забыла, как дышать. В один миг тело покрылось липким потом и тут же замёрзло — холодный ужас пробрал до костей, сковал мышцы, не давал пошевелиться.

Петух стоял, перебирал лапами, будто чувствовал что-то под снегом, но не понимал — что. Дёрнулся. Весь, целиком, будто током ударило. Серая дымка закружилась над ним.

Сначала тонкая, прозрачная — как пар над кипятком в мороз. Она завихрилась, сгустилась, потянулась вверх, приобретая форму.

Чёрную. Осязаемую. Двухметровую.

Петух дёрнулся ещё раз. Втянулся в эту дымку медленно. Нехотя. А дымка становилась плотнее, тяжелее, обретала плоть.

Чудовище.

Смотрела на него и не могла отвести взгляд. Тело не слушалось — ноги приросли к снегу, руки висели плетьми, пальцы онемели так, что не чувствовала даже собственных ногтей, впившихся в ладони.

Красные глаза горели — два угля в пустых глазницах. Без зрачков, без белков, просто ровное алое свечение, которое, казалось, прожигало насквозь. Длинный, загнутый клюв — не птичий, не звериный, а какой-то неправильный, слишком большой для головы — щёлкнул раз, другой. Сухо. Страшно. Звук резанул по ушам, хотя была метрах в пятнадцати.

Гниющее тело. Видела каждую деталь, и мозг отказывался их принимать. Обнажённые рёбра торчали наружу, белые, с тёмными пятнами гнили. Между ними, там, где должно быть сердце и лёгкие, — пустота. Чёрная, густая, как дёготь. Кожа свисала лохмотьями — серая, местами зелёная, с подтеками чёрной крови.

Птичьи ноги.

Но не куриные, нет. Огромные с кривыми, вывернутыми назад суставами. Когти — жёлтые, длиной с палец — впивались в снег, но не оставляли следов.

И руки. Длинные, тонкие, непропорционально длинные для этого тела. Они свисали почти до земли, заканчиваясь огромными кистями с такими же когтями. Каждый палец двигался сам по себе — медленно, пробуя воздух, словно щупальца.

Оно остановилось. Щёлкнуло клювом. Замерло. Медленно повернуло голову в одну сторону. В другую и она еле успела спрятаться. Красные глаза шарили по лесу, по деревьям, по теням. Искали.

Она замерла. Прислушивалась. И тут поняла: она не слышит себя. Почти ничего. Ни шагов. Ветер затих. Снег не скрипит под лапами этой твари, хотя стоит на нём всеми своими когтями. Ничего.

Стоит или уходит? Не слышала даже себя. Грудь вздымалась, воздух вырывался белым паром — но звука не было. Пульс отдавался в висках глухими ударами, но они становились… тише. Словно кто-то поворачивал ручку громкости, убавляя мир.

Слова рабочего ударили по голове как молот: «Ворует звуки… когда рядом».

Алёна медленно выглянула из-за дерева.

Взгляд скользнул по тропинке. Вот тут её ловушка — пусто. Дальше тоже пусто. На животе покалывало — Руна Рода не отпускала, тонкими иглами впивалась в кожу.

Сделала маленький шаг.

Нога наступила на ветку. Та хрустнула под снегоступом — и звука не было. Совсем. Тишина сожрала хруст, не подавилась, даже не поперхнулась.

Она тут же рванулась в сторону, падая в снег, перекатилась, не глядя, куда — лишь бы прочь. По дереву, там, где только что была её голова, ударили когти. Коричневые, трупные, они выбили щепки из коры — беззвучно. Тишина сожрала и это.

Запах гниения навалился из ниоткуда — удушливый, сладковато-тошнотворный. Желудок сжался, к горлу подкатило.

Существо зашипело. Зарычало. Клюв щёлкнул — сухо, страшно, единственный звук в этой мёртвой тишине. Оно двинулось к ней.

Алёна поползла назад, задом, не сводя с него глаз. Руки тряслись, пальцы не слушались, но работали сами. Монстр шёл медленно. Маленькими, нелепыми шажками. Оставлял на снегу куриные следы — аккуратные, будто нарисованные.

Сбросила снегоступы. Вскочила — и провалилась по колено. Упала. Поднялась на четвереньки, поползла к тропе, оглядываясь через плечо.

Тропа. Вскочила. Побежала, высоко поднимая ноги, стараясь попадать в следы деда — широкие, глубокие.

Оглянулась.

Чем дальше существо уходило от места, где стояла ловушка, тем быстрее теряло облик. Дымка закручивалась вокруг него, втягивалась обратно, сжимала. Уже через полминуты позади, спотыкаясь и падая, бежал обычный петух. Клохтал, дёргал крыльями, подпрыгивал, заваливался на бок — словно ноги были сломаны и никак не желали служить.

Но оторваться не получалось.

Ладони горели — исцарапала об ледяную корку, содрала кожу, пальцы липли к рукавам. Страх сковывал мысли. Мозг работал, но выдавал только одно: беги. Беги. Беги.

— Алёна!

Голос Ивана ударил по ушам — живой, настоящий, единственный нормальный звук за последние полчаса.

Вылетела на открытое место. Он стоял впереди, смотрел на неё, шарил взглядом по сторонам — искал опасность, от которой она бежит.

— Беги! — закричала и снова растянулась на тропе.

Левая рука соскользнула в глубокий след, правой она неудачно приложилась обо что-то твердое под снегом. Боль вспыхнула — острая, режущая, от неё на глазах выступили слёзы. Закричала.