Алёна Ведьма 3. Мёртвая слобода (СИ) - Белая Дана - Страница 23

Иван подбежал. Обхватил, поднял вверх, поставил на ноги. Она обернулась — петух приближался. Переваливался, подпрыгивал, клохтал, но с каждой секундой становился ближе.

— Петух! — выдохнула, вцепилась здоровой левой рукой в его куртку. — Монстр! Бежим!

Потянула за собой. Иван не сдвинулся. Смотрел на птицу, и в глазах было явное, чистое непонимание. Он отстранил её мягко, но настойчиво. Шагнул в сторону. Поднял из снега кривую палку, торчащую чёрным сучком.

Шагнул к петуху.

— Кыш! — махнул палкой. — Иди домой! Кыш!

Махнул второй раз.

Петух замедлился. Шёл ровно, не сворачивая, смотрел на Ивана, на палку между ними. Взмахнул крылом — и палка, метрах в полутора от него, выскочила из рук. На снег упала, описав дугу, с чёткими, ровными следами когтей.

Иван попятился. Петух наступал.

— Да беги ты уже! — закричала во весь голос, тонущий в тишине. — Это не то, чем кажется!

Иван обернулся на неё. Перевёл взгляд обратно. И в этот миг петух взмахнул крылом.

Он отклонился назад — рефлекторно, выставив перед собой руку. И завалился на бок. Словно его сбили невидимым, тяжёлым бревном. Упал, хрипя, прижимая руку к рёбрам.

Алёна, морщась от боли в правой руке, взяла палку из снега левой. Кинула в птицу, не целясь, лишь бы отвлечь.

Петух заклокотал, зарычал и двинулся на неё.

Иван поднимался. Давился воздухом, встал на колено, замер, собираясь с силами. Потом рывком поднялся, зашипел сквозь зубы, схватился за бок. Под пальцами на куртке расползалось тёмное, мокрое пятно. Она видела это краем глаза, но не могла отвести взгляд от петуха. От его клюва. От глаз-бусин, в которых не было ничего, кроме голода и огня.

— Давай сюда! — закричала, и звук вышел слабым, тонким, почти мышиным писком. — Иди! Кто бы ты ни был, я тебя обратно отправлю, тварь!

Попятилась назад, зажимая правую руку. Петух подпрыгнул, взмахнул обоими крыльями. Она отпрыгнула — провалилась в снег, упала на спину, зажмурилась, вжала голову в плечи, сжалась в комок, закрывая лицо.

Ждала удара.

БАХ.

Глухой звук, будто хлопнули по надутому пакету, разорвал тишину.

БАХ. БАХ.

Клёкот — громкий, разрывающий пустоту. Рычание, переходящее в визг.

Открыла глаза. Пятилась назад по снегу, не вставая, просто толкалась ногами, руками.

Петух визжал. Подпрыгивал на месте, падал, снова подпрыгивал. Иван стоял в пяти метрах — ноги широко расставлены, пистолет направлен на тварь. Стрелял. Раз за разом. Под петухом расползались чёрные капли, перья летели в стороны — мелкие, бурые, неестественные.

Алёна села в снегу. Левая рука тряслась, пальцы не гнулись от холода. Правую руку жгло огнём от запястья до локтя, но пальцы слушались. Она заставила их сжаться в кулак. Жива. Спасибо, Ваня.

Провела линию на снегу — Взгляд. Рядом — Сила. Змея ожила, поползла, дочертила Направление и рванула к петуху. Вцепилась в его лапу.

Облик проявился.

Всего на пару секунд — не так чётко, как при полноценном ритуале, но достаточно. Тварь стала видимой. Настоящей. И Иван, не целясь, в шоке от того, что увидел, разрядил в неё всю обойму.

Алёна рисовала дальше. Левым пальцем, который уже не чувствовал холода, но чувствовал, как по нему течёт сила, расползаясь тонкими жгутами. Вплетала в узор:

— Прорыв. Путь. Ловушка. Изгнание. Барьер. Сила. Свет. Замок. Навь.

Руны вспыхнули под петухом.

Белый свет окутал его, перья задымились, запах горелого мяса ударил в нос. Тварь завизжала. Зарычала. Дёрнулась в её сторону. Обратно. И побежала прочь. Заваливалась на бок, поднялась, снова упала. На снегу оставались чёрные пятна дымящейся жижи.

Алёна смотрела, как она исчезает. Перевела взгляд на Ивана.

Он стоял на коленях. Пистолет валялся рядом. Смотрел вслед петуху, потом взял горсть снега, растёр по лицу — резко, зло, будто пытался проснуться.

— Это что за херня вообще такая?! — повернулся к ней. Осмотрел с ног до головы. — Цела? — Помолчал. Поднялся, опираясь на руку. — В порядке у неё всё! Не мешай, говорит!

Алёна поднялась на трясущихся ногах. Подошла. Руки всё ещё дрожали, колени подкашивались, правую руку прижимала к себе. Отодвинула его руку от куртки — под пальцами зияла рваная дыра, клок ткани вырван.

— Вань… Ванечка… — голос срывался. — Успокойся… Прости. Я же не знала. — Провела пальцами по краям раны. — У тебя как?

— Да… вроде жив. — Задрал одежду, поморщился. — Две царапины. Не глубокие. Но кровоточили сильно. Тёмная, густая кровь заливала бок, капала на снег. — Фигня. — Поднял пистолет, убрал в кобуру. Движения резкие, злые. Помолчал, глядя в ту сторону, куда убежала тварь. — И… что это было?!

— Не знаю я! — крикнула. В голосе слёзы, злость, страх — всё вместе. — Дух какой-то! Мара, Лихо, Навьи, оборотень… Не знаю я! — Схватила его за руку здоровой рукой, потянула прочь. — Пошли. Он к деду побежал!

— А дед — леший? — Иван не сдвинулся, смотрел на неё.

— Да кто его знает! — выдохнула, растирая лицо рукавом. — Леший с ума сошёл! Колдун какой! Не знаю я. Пошли!

ПИ они пошли. Быстро, почти бегом, проваливаясь в снег, цепляясь друг за друга. Лес встречал тишиной — настороженной, чужой. Ветки хлестали по лицу, снег сыпался за шиворот.

Машина стояла там же, где оставили. Рядом никого. Рабочие разошлись.

Всю дорогу до Москвы Иван молчал. Только пальцы нервно били по рулю — дробно, зло. Смотрел вперёд, на дорогу, на встречные фары, на темноту. Изредка косился на неё и на её правую руку, которую она так и держала на коленях, не шевеля — и снова отворачивался.

— Ко мне, — сказала, когда въехали в Москву. — Раны обработать надо.

— Сами заживут.

— Ты, блин, дурак? — повернулась к нему. В голосе звенело — захотелось ударить его за эту тупость, за упрямство, за то, что не понимает. — Ты знаешь, кто тебе их оставил?! Помолчала. Выдохнула. Не дождалась ответа. — Нет. Вот и не спорь.

Иван промолчал. Только кивнул — коротко, согласно.

Доехали. Поднялись. В прихожей Алёна стянула куртку, бросила на стул. Сразу на кухню — включила чайник, достала котелок, налила воды, поставила на огонь.

Руки дрожали. Пальцы не слушались — холод всё ещё сидел в костях, не отпускал. Правую руку она попробовала пошевелить — в локте стрельнуло острой болью. Пошевелила пальцами.

Открыла шкаф, где хранила травы. Лапчатка, багульник, снеголовник — где же этот снеголовник? Нашла на верхней полке, ссыпала горсть в миску. Часть измельчила, растёрла в порошок — резко, зло, вымещая на травах страх. Другую бросила в котелок, где уже закипала вода.

Пока настаивалось, вернулась в комнату. Иван сидел на диване. Смотрел в стену. При её появлении перевёл взгляд, но ничего не сказал.

— Ложись, — кивнула на диван.

Лёг. Послушно, как ребёнок. Зашипел, когда придавил больной бок.

Алёна зажгла свечу — тонкую, восковую. Провела ею вокруг него — медленно, вглядываясь в пламя. Потом подожгла веточку полыни. Дым пополз вверх, горький, терпкий, защитный. Обвела дымом его голову, грудь, руки.

Иван закашлялся, сморщился от запаха, но промолчал.

Достала «Родник». Пролистала, нашла нужное. Провела пальцем по строкам — шепча, вспоминая, сверяясь.

Ритуал на выявление навьей проказы.

Закрыла глаза. Прислушалась к себе. К нему. К тому, что могло зацепиться за его раны, вползти под кожу вместе с когтями твари.

Ничего.

Выдохнула. Открыла глаза.

— Вроде… всё нормально.

Смазала рану кашицей из трав — густой, пахучей, тёмно-зелёной. Иван зашипел сквозь зубы, пальцы впились в диван, но стерпел. Наложила повязку — туго, чтобы не сползла. Потом протянула кружку с горьким настоем. От кружки валил пар, пахло болотом и прелью.

— Пей. Всё до дна.

Он поморщился, но выпил. Закашлялся, поставил кружку на пол. Отдышался.

— Ну… — Алёна села на стул напротив, развернув его спинкой к Ивану, устроилась верхом, осторожно положив больную руку на спинку. — Вроде всё нормально! Теперь можешь говорить.