Алёна Ведьма 3. Мёртвая слобода (СИ) - Белая Дана - Страница 30

— Ваня… — схватила его за рукав, голос сорвался на шёпот. — Прячемся.

Он не спросил, не обернулся. Только кивнул и потянул её за собой, в бурелом из остатков склада. Спрятались за обгоревшим, торчащим листом железа, прижались к земле, затихли. Пульс отдавался в висках. Они сидели на корточках, смотрели в разные стороны, ловили каждый шорох.

Иван подёргал её за маскхалат. Указал рукой.

Слева шёл петух.

За ним, ковыляя, опираясь на палку, тащился старик. В руке нёс что-то, обёрнутое в серую тряпку. Петух остановился между деревьями, метрах в десяти от них. Зарычал, заклокотал, защёлкал клювом. Старик встал рядом, развернул тряпку, достал книгу — большую, коричневую, в тёмной обложке. Опустил руку. Петух клюнул его за палец. Капнула кровь.

Алёна следила, стараясь не дышать громко. Старик открыл книгу. Долго листал. Видимо нашёл нужное, приложил палец к бумаге, ловя свет луны за спиной, и медленно, неразборчиво начал читать. Петух расхаживал рядом с ним, останавливался, стучал клювом. Чем дальше читал старик, тем громче клокотал петух.

Стало холодно. Липко. По спине побежали мурашки — не от мороза, от чего-то другого. Алёна опустила голову — по земле стелился плотный, низкий туман. Он обволакивал всё: снег, кресты, обломки, подбирался к ней, но держался на расстоянии, будто боялся. От тумана пахло гнилью. Она дёрнула рукой, отгоняя его. Туман рассеялся и медленно возвращался обратно, как живой.

Посмотрела на Ивана. Он был бледным, смотрел вперёд, не шевелился. В руке держал пистолет, другой — поглаживал браслет.

Старческий голос становился громче, чётче. Алёна начала разбирать слова.

«Се — вода живая, се — земля родная, Се — огонь, путь освещающий, Се — дым, мост меж мирами творящий.»

Страх окутывал, как этот туман. Дым приближался всё ближе. Коснулся руки — и отпрянул, закружился.

«От земли отделившиеся, к праху припавшие, Вы, что во тьме ныне обитаете, Ко мне ныне явитесь!»

Иван тронул её за руку. Алёна вздрогнула, очнулась. В животе покалывало всё сильнее, браслет обжигал руку. Кивнула ему, помахала рукой у своих ног, разгоняя туман, и начертила руну Силы.

Змейка появилась медленно, полупрозрачная, едва заметная. Поползла по снегу, выводя линии. Очень медленно.

Голос старика стал чётким, хрипящим, уверенным.

«Но ради памяти древней, связи нерушимой, Явитесь, услышьте глас мой!»

Дед упал на колени, кланяясь земле. Дым преобразился — стал тёмным, заколыхался, потянулся вверх. Из земли потянулись полупрозрачные руки. Они появлялись, таяли, появлялись вновь. Гул голосов заполнил пространство — шептали, угрожали, звали. В ушах зазвенело, перед глазами поплыло.

Иван медленно направил пистолет на деда. Алёна положила трясущуюся руку на его запястье. Покачала головой.

Сама принялась дорисовывать руны вручную: Барьер, Разрыв, Роспад, Сквозь, Внутрь. Рисовать от руки было сложнее — узоры не получались такими ровными, как у змейки, а она ползла слишком медленно, соединяя линии воедино.

Последние штрихи доделывала сама. Палец чертил, когда холодная, тёмная рука поднялась из-под земли и схватила её за запястье.

Алёна открыла рот, но крик застрял в горле. Боль обожгла живот, сжала внутренности, поднялась к груди. Пара камней на браслете вспыхнули и погасли. Рванула руку, дым рассеялся, оставив на запястье склизкий, чёрный отпечаток. Рука не слушалась. Пыталась опустить…ещё немного…

Иван протянул палец и дорисовал стрелку.

Руна мерно засветилась, отбросив туман на полметра от них.

Руку обжигало от холода. Хотелось кричать — разорвать тишину, докричаться до Ивана, до деда, который сейчас ковылял по тропе, волоча за собой петуха. Но держалась.

Иван смотрел на неё так, словно боялся, что она вот-вот сама превратится в монстра: глаза широкие, лицо белое, губы застыли в немом ужасе. Но он обнял, прижал к себе — сильно, и она почувствовала, как он дрожит.

Дед пролежал на земле минут пятнадцать. Петух расхаживал вокруг, клевал землю, глухо клокотал. Туман рассеялся, оседая на снегу серой склизкой изморосью. Когда хозяин поднялся, петух задёргал крыльями, и оба не спеша пошли обратно к избе. Алёна следила за ними, пока они не скрылись за поворотом.

Иван выждал ещё несколько минут. Потом осторожно поднял её под руки — пальцы не гнулись, ноги не слушались, она повисла на нём, как мешок.

— Ты как? — голос его дрогнул, он кашлянул. — Сейчас… пошли в машину, согреешься. Домой. В ванну.

Подхватил на руки — легко, хотя она чувствовала, как тяжело ему дышать, как напряжены мышцы под курткой. Донёс до машины, открыл дверь, помог сесть. Обошёл, завёл двигатель.

Иван давил на газ. Её трясло. Бросало то в холод, то в жар. Она то закутывалась в куртку, поджимая колени к груди, то распахивала окно настежь, впуская ледяной ветер, пока зубы не начинали стучать.

Обереги больше не грели. Они выгорели ещё там, на кладбище. Она чувствовала это по пульсирующей боли в запястье, по тому, как камни стали холодными, пустыми.

Держась за живот, повернулась к парню:

— Вань… книга… в рюкзаке… И нож.

Он затормозил, прижался к обочине. Слабый свет фонаря в темноте. Луна, полная, белая, равнодушная. Торопливо открыл рюкзак, достал нужное, положил ей на колени. Обеспокоенно взял за руку — пальцы были ледяными, не шевелились.

— Что ещё?

— Пока ничего… Я сама справлюсь.

Сняла с шеи большой аметист. Зажала его в кулаке, прижала к книге. Зашептала. Аметист стал теплеть. Медленно, едва заметно, но тепло потекло в ладонь, в запястье, в живот. Боль то отступала, то возвращалась с новой силой.

Просидела так немного, потом взяла нож. Провела по ладони лезвием — раз, два, три линии сложились в треугольник. Кровь выступила не сразу, густая, тёмная. Накрыла ладонью книгу.

— Кровью запечатываю, силой Рода запираю. Чужое — не моё, моё — не отдам.

Чёрный дым собрался вокруг запястья, заклубился, втянулся в «Жалезко», в рукоять, в книгу. Алёна смотрела. Дым исчез, выдохнула — шумно, с облегчением, и откинулась на спинку.

— Теперь лучше… — улыбнулась, погладила «Родник». — Спасибо, Вань… Нормально уже.

— Едем? — спросил Иван, но руки с руля не убрал, смотрел на неё, ждал.

— Да.

— Ну ты меня, конечно, напугала… — щёлкнул поворотником, машина выехала на трассу, фары выхватили из темноты редкие снежинки.

— Сама испугалась… До сих пор трясёт.

— Дед там… — Иван постучал пальцами по рулю, замер, потом снова забарабанил. — Мёртвых поднимал?

— Да чёрт его знает. Духов скорее. — Алёна закрыла глаза, прокручивая в памяти каждое движение деда, каждое слово. — Странно, но… где тогда приношения? С другой стороны, способы у всех разные. Есть только общие принципы.

— Ладно. Что дальше?

— А тут как раз просто. — Алёна сжала рукоять «Жалезко», приподняла, рассматривая идеально чистое лезвие, на котором ещё минуту назад была её кровь. Страх смешался со злостью. — Ждём, когда петух уйдёт. Запираем колдуна в его избе. Готовим ловушку перед домом. Отвязываем духа. И сжигаем обоих ко всем их проклятым предкам.

Иван молчал. Долго. Фары выхватывали из темноты столбы, указатели, редкие машины. Москва приближалась огнями, вывесками, светофорами. Он собрался с мыслями, прежде чем заговорить.

— Это обязательно? — спросил он, глядя на дорогу. — Ты говорила, что он и сам умрёт.

Алёна стукнула ладонью по книге. Голос сорвался на крик:

— А может и не умрёт! — замолчала, сжала кулаки, выдохнула, унимая не покидающий страх. — Ты видел, что он делал? Как вокруг него бегает дух? Он же даже не приказывал ему. Петух сам помогал… ждал, не отходил ни на шаг. Словно щенок какой!

— Я понял. — Иван кивнул, и в этом кивке была тяжесть, которую она не сразу разглядела. — Надо, значит надо.