Алёна Ведьма 3. Мёртвая слобода (СИ) - Белая Дана - Страница 31

«Ларгус» остановился у подъезда. Алёна взяла рюкзак, убрала в него нож, книгу держала в руке, не выпуская.

— Давай поднимусь с тобой? — спросил Иван, выходя из машины.

— Нет, Вань, мне нужно подготовиться. — выбралась следом, замерла, глядя на него. — Спасибо. Отдохни лучше… И я отдохну.

— Хорошо. — обошёл машину, обнял её, прижал к себе, поцеловал в макушку. — Тогда готовься, остальное я возьму на себя. Мы справимся. А весной я возьму отпуск. — Усмехнулся, посмотрел сверху вниз. — Уж лучше картошку копать, чем по кладбищам носиться.

Она вжалась в него, чувствуя, как теплеет внутри, как отпускает страх, как снова становится просто Алёной, а не той, кто только что пыталась запечатать чужую смерть в книге. Сделала шаг назад, чтобы видеть лицо:

— Спасибо, Вань… ты самый лучший.

Поднялась на носочки, поцеловала — быстро, легко, будто боялась, что не успеет. И зашла в подъезд, не оборачиваясь.

Дверь сзади закрылась. И как только щёлкнул замок — вжалась спиной в стену, чтобы не упасть. Скрутило так, что перехватило дыхание. Ноги подкосились — сползла вниз.

— Терпи… терпи… терпи… — шептала, вжимая книгу в живот, сжимая её, как единственное спасение.

На запястье и груди снова нагрелись обереги. Тепло разлилось медленно, тяжело, будто кто-то толкал его через силу. Но они грели.

Поднялась на ноги, держась за стену. Пальцы дрожали, колени подкашивались, заставила себя дойти до лифта. Нажала кнопку, ждала, глядя в мутное зеркало на своё отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами, с волосами, слипшимися от пота.

Дошла до квартиры. Ключи выпадали из рук, подняла их с пола, открыла дверь. Скинула куртку прямо в коридоре, не выпуская книгу ни на секунду. Достала нож, засунула его за пояс, под рубашку, к животу — и стало легче.

Быстро, торопясь, разложила доставку от Вари на столе. Родниковую заговорённую воду — в центр. Рядом лён, можжевельник, чертополох, полынь, свечи.

На полу начертила мелом круг. Линия мигнула — слабо, едва заметно — и медленно продолжила тянуться. Ещё медленнее, чем на кладбище. Словно сила уходила, не желала подчиняться. Алёна стиснула зубы, доделала сама, без вязи. Просто круг. Просто защита.

Взяла нож, порезала ладонь. Окропила ею круг, вкладывая в каждую каплю остатки силы. Зажгла свечи. В чашке подожгла травы — дым потянулся вверх.

Внизу скрутило. Алёна наклонилась, схватилась за живот — изо рта потянулась чёрная маслянистая жижа, пахнущая сырой землёй. Отхаркивалась. Выплюнула её и снова согнулась, когда желудок сжался в спазме.

Слёзы мешали. Они не лились — просто скапливались на глазах, делая мир размытым, нечётким. Моргала, вытирала их рукавом, но они возвращались.

Кое как начала ритуал. Шептала, сдерживаясь, чтобы не впасть в истерику от ощущения в себе чужого, скользкого присутствия. Оно было здесь, внутри, оно шевелилось, дышало, жило. И оно не хотело уходить. Эти мысли сводили с ума. Лишали рассудка.

Направила нож на живот. Нажала.

Опустила взгляд и в ужасе откинула «Жалезко». Лезвие звякнуло о пол, отскочило в сторону. Алёна смотрела на свои руки, на живот, на то место, где нож почти коснулся кожи. Что она делала? Что она собиралась сделать?!

Постояла так несколько секунд. Подбежала к стене, подняла нож, зашептала — быстро, неразборчиво, задыхаясь. Окропила себя водой. Солью. Горсть соли бросила в рот, прожевала, проглотила, морщась от солёного вкуса.

В животе замерло. Затихло.

На полу разложила льняную ткань, расстелила ровно. Покрошила сверху хлеб — мелко, старательно, чтобы ни кусочка не упало за пределы.

Довела ритуал до конца. Произнесла последние слова, опустила руки, закрыла глаза.

Ничего.

Тишина. Только свечи потрескивают, только дым стелется по комнате.

— Ну же! — Алёна открыла глаза, ударила себя ладонью в живот. — Вылезай! Вылезай, тебе говорят!

Ещё раз. Сильнее. Боль отозвалась в спине, в груди, в голове.

— Жри и уматывай!

Но дух не реагировал. Замер. Сжался внутри. Не выказывал своего присутствия.

Алёна села на пол, подтянула колени к груди, обхватила их руками. Слёзы потекли по щекам. Не вытирала их. Сидела и смотрела на круг, на свечи, на чёрные пятна на полу.

А потом пришло осознание.

Боли нет. Руна Рода не болела. Не жгла.

Подняла голову, прислушалась к себе. Внутри было пусто. Не то чтобы хорошо — пусто. Но это была её пустота. Не чужая.

Успокоилась. Пошевелила руками, встала, держась за стену. Пошла в ванную. Умылась холодной водой — раз, другой, третий. Потом посмотрела. Из зеркала на неё смотрела девушка с зелёными глазами, с морщинкой у глаза, с волосами, которые висели мокрыми прядями.

Её глаза. Её лицо.

Хотелось есть. Голод вернулся, став лучшим успокоительным. Значит, всё хорошо. Жива. Цела. Своя.

Прошла на кухню, выпила горький, остывший отвар. На всякий случай умылась остатками — плеснула в лицо, вытерла рукавом. Приготовила яичницу с колбасой, залила майонезом и съела за несколько минут, запивая молоком. Жевала быстро, глотала, не чувствуя вкуса, но чувствуя, как тепло разливается по телу, как уходит дрожь, как возвращаются силы.

Легла спать, не выключая свет.

Встала совершенно не выспавшейся.

Всю ночь снились кошмары. Та самая рука, что схватила её на кладбище, выныривала из тумана, хватала за запястье, тащила вниз. Потом из мглы сформировалась фигура — старый, сгорбленный дед в длинном чёрном плаще, с клюкой, увенчанной птичьим черепом. Он поднимал голову, смотрел пустыми глазницами, тянул костлявую руку. И она просыпалась неизвестно сколько раз.

Часы показывали шесть утра.

Заварила кофе, бросила туда пару щепоток трав. Сделала бутерброды. Съела один, потом второй. Всё равно приготовила оставшиеся пару яиц.

Пока ждала, нарисовала пальцем на столе руну. Змея скользнула по столешнице, вывела ровную линию, свернулась колечком у края. Алёна выдохнула.

Обдумывала вчерашнее. Из головы не выходило, как плохо слушалась сила. Скорее всего, из-за большой концентрации чужой. И этого, что она запечатала — изгнать не получилось. Потому что призвала не она. Или цель тоже не она. Или не к ней привязан. Если и сегодняшний ритуал не поможет… то придётся обращаться за помощью.

Сходила в душ, привела себя в порядок, оделась. Приготовила всё необходимое.

Когда Иван позвонил, выбежала на улицу сразу, не заставляя ждать. Села в машину. Поцеловала. Он задержал её руку, заглянул в глаза.

— Вань, поехали!

— Спрашивать, как ты себя чувствуешь, не надо?

— Чувствую себя отвратительно, дорогой. — Алёна положила рюкзак на заднее сиденье, откинулась на спинку. — Но по сравнению со вчерашним — очень даже неплохо.

Иван нервничал всю дорогу. Переключал скорости с толчками, пальцы то сжимали руль, то ослабляли хватку. Алёна посматривала на него, но молчала. И была очень благодарна за тишину. Думать о том, что предстоит делать, не хотелось. Ведь теперь и правда выбора нет.

В посёлок въехали без проблем. В опустевший, под серым облачным небом. Обули снегоступы, вышли. Мелкий снежок превращался в полноценный снегопад. Алёна запрокинула голову, ощущая, как снежинки ложатся на лицо и тают, щекочут кожу, холодят губы.

— Всё, готов.

Обернулась. Иван с рюкзаком и красной, небольшой канистрой уже тронулся по тропе. Догнала, пошла рядом. Настрой Ивана перекинулся ей. О чём он думает? Убить человека ради любимой? Или куда он ввязался? Или чья жизнь дороже?

Догнала, схватила за куртку и прижалась к нему. Стояли долго, пока спустя две долгих минуты, или больше, он её не обнял. Обхватил, прижал к себе, уткнулся носом в макушку. Стояли так, под снегом. Долго. Пока сама не отпустила.

Обошла его, чтобы быть спереди. Чтобы он видел её, пока идёт, а не пустую тропу.

— Следов кстати нет, Алён. — Иван огляделся, прищурился. — Он или ещё не уходил, или давно вернулся.