Алёна Ведьма 3. Мёртвая слобода (СИ) - Белая Дана - Страница 36

Пришёл Иван с кофе. Пар поднимался над кружкой, таял в морозном воздухе.

— Ну как?

— Да никак. Тихо пока. — Алёна с благодарностью приняла кружку, обжигающую ладони, поднесла к лицу, вдохнула горьковатый запах. — Никто не входил и не выходил.

— Сходи погрейся, я подежурю.

— Не-е-е. — Она мотнула головой, не отрывая взгляда от дома. — Спасибо, я пока нормально.

Иван кивнул, постоял с ней несколько минут — молча, глядя туда же, куда и она. Потом развернулся и пошёл к палатке.

Потянулись скучные, долгие минуты ожидания. Пошёл мелкий снег. Дед выходил лишь раз. Один. Набрал в ведро снег и зашёл.

Иван подошёл уже в третий раз. Встал рядом, сложил руки на груди, посмотрел на неё — строго.

— Иди греться. Кофе горячий, а то уже больше двух часов стоишь.

— Эх… — Алёна вздохнула, передала бинокль покрасневшей от холода рукой. — Хорошо.

Мелкими шажками, утопая в снегу, она направилась к лагерю. Думала о том, какая же скучная у Ивана работа — эти слежки, засады, долгие часы неподвижного ожидания. В палатку, которую тускло освещал подвесной фонарь для кемпинга, залезла на четвереньках. Уселась на подобие подушки — свёрнутый спальник, накрытый курткой. Налила кофе из термоса, оставленного рядом с чайником. Немного согрелась. Задумалась — и вдруг приложила руку к лицу.

— Вот я дура!

Торопливо вытащила из кармана оберег из обсидиана, убрала в рюкзак — подальше, чтобы случайно не снять иллюзию с петуха. Выключила на телефоне звук и вибрацию. Вроде всё. Готова.

Выглянула из палатки — ещё немного, и можно выдвигаться. Небо почти почернело, только на западе тлела узкая оранжевая полоска, медленно затягиваемая тучами.

Подождала полчаса — пока сумерки плотно не накрыли лес. Потом выбралась наружу и отправилась к Ивану.

Он стоял, прислонившись к стволу старой берёзы. Не шевелился. Не отрывал взгляда от избы. Алёна даже позавидовала его выдержке — сама она через час такой стоячки начинала переминаться с ноги на ногу и считать минуты. Чтобы разрядить обстановку, она тихо усмехнулась:

— Ты прямо как стойкий оловянный солдатик! Иди погрейся. Скоро уже пойду.

— Хорошо. — Иван, не обратив внимания на шутку, передал бинокль. — Дед один раз вышел, набрал дров. Они, оказывается, в той куче снега справа, под брезентом.

Алёна кивнула, приняла пост. Слушала, как хрустят снегоступы парня, удаляясь. Темнело. Луна иногда выглядывала из-за туч — и тогда лес становился светлее, но ещё более мрачным. Луна исчезала — и всё погружалось в черноту, только снег слабо отсвечивал снизу. Ветер заставлял ветки деревьев шевелиться, скрежетать друг о друга. Эти звуки погружали Алёну в детские воспоминания: бабушка рассказывала страшные истории под треск поленьев в печи. В тех сказках оживали кикиморы — могли утащить маленькую девочку в болото, засосать в трясину. Или упырь на старом кладбище вылезал из могилы, хватал за руку, утягивал в холодную землю. И обязательно в конце каждой истории — тихий, вкрадчивый бабушкин голос: «Всё правда, внучка».

А теперь она стояла напротив дома с колдуном и навьим духом.

— Пришёл.

Алёна вздрогнула. Резко обернулась.

— Хорошо. — Посмотрела на часы. — Думаю, достаточно темно. Уже семь. Я пошла… — Голос её стал тише. — Давай… следи за мной хорошенько, ладно, Вань?

— Обязательно. — Иван подошёл, обнял её — крепко, и прошептал в самое ухо: — Главное, не предпринимай необдуманных решений. Посмотри, узнай, что надо — и всё. Обещаешь?

— Обещаю…

Она отошла, ещё раз обернулась, отправила воздушный поцелуй. Иван поймал его — как тогда, у лифта — прижал ладонь к губам. Алёна развернулась и пошла к чёрной избе.

Подошла осторожно, почти не дыша. Сердце стучало громче с каждым шагом — казалось, этот звук разносится по всему лесу. В животе снова зашевелилось. Замерла, прислушалась к ощущениям. Именно это непонятное пугало больше всего. Вдруг ОНО выдаст её? Вдруг дёрнется в самый неподходящий момент?

Алёна сжала зубы, впилась ими в нижнюю губу. Постаралась выбросить эти мысли — или хотя бы отодвинуть их подальше.

Подошла к окну. Ставни были прикрыты неплотно — оставалась тонкая щель шириной в палец. Алёна прильнула к ней, прижалась лбом к холодному дереву. Сердце колотилось так громко, что казалось — его стук разносится по всему лесу.

Первое, что увидела — крепкий стол из толстых досок, стоящий прямо у окна. На нём — керосиновая лампа. Стекло закоптилось до черноты, но внутри неровно теплился жёлто-оранжевый огонь, отбрасывая пляшущие тени по всей избе. Свет выхватил старый нож с источенным, зазубренным лезвием. Рядом лежал тряпичный свёрток, из-под которого выглядывал уголок книги в кожаном переплёте.

Напротив стола — печь. Небольшая, когда-то выбеленная, теперь известь облупилась, открыв почерневший кирпич. В щелях чугунной дверцы и в верхнем отверстии пульсировали красные угли — то разгорались ярче, то затухали, и тогда по избе прокатывался лёгкий запах дыма и горелой золы. Рядом с печью — лавка.

Раздался шорох. С левой стороны. Алёна присела ниже и осторожно подвинулась вбок.

У голой стены, сложенной из толстых, почерневших от времени брёвен, стояла кровать, сбитая из грубых досок. На ней сидел дед.

Он сильно сгорбился, словно его придавило чем-то тяжёлым и невидимым. В грязной, засаленной телогрейке, местами прожжённой. Даже сквозь неё было видно, какой он худой — ключицы торчали, руки тонкие, как сухие палки, обтянутые морщинистой кожей. Лицо старческое, усталое. Серые, давно выцветшие глаза смотрели вниз с какой-то слабой, почти детской нежностью.

Алёна привстала на цыпочки, вытянула шею. Внутри снова неприятно шевельнулось.

Дед одной рукой медленно гладил петуха. Другой зачерпнул зерно из миски, стоявшей рядом с кроватью, и опустил ладонь. Петух тихо заклокотал и принялся расклёвывать его руку. Зёрна быстро окрасились в красный. Кровь иногда капала сквозь пальцы, падала на пол, и тогда петух наклонялся, склёвывая её с деревянного настила — глухие удары клюва звучали в тишине особенно отчётливо.

— Ну что, Антошка, поел? — Голос старика — хриплый, надтреснутый, но такой заботливый, что у Алёны внутри всё сжалось. Она точно не ожидала услышать здесь такой тон. Петух ещё пару раз клюнул ладонь, потом потёрся об неё головой и кивнул. — Ну и хорошо, — с трудом улыбнулся дед. — Пора и на покой укладываться. Сейчас водицы попью только.

Савелий закряхтел, поднимаясь. Держался рукой за поясницу, лицо скривилось от боли, но он всё равно попытался улыбнуться птице:

— Ох… — он скорчился, задержал дыхание на секунду, пережидая спазм. — Совсем дед твой старый стал. Не знаю, что бы и делал без тебя… Расти быстрее, помощничек мой. Единственный ты у меня остался.

Он погладил петуха по спине костлявой, дрожащей рукой, потом прошёл к старой деревянной бадье у печи, перетянутой железными обручами. Отодвинул крышку, зачерпнул кружкой воду и пил долго — запрокинув голову, жадно глотая. Вода стекала по седой бороде, падала на телогрейку, впитывалась в ткань. Поставил кружку обратно. Отдышался тяжело, со свистом.

Вернулся к кровати, тяжело опустился на край. Взял глиняную тарелку с отколотым краем, посмотрел на остатки зерна и вздохнул — долго, протяжно, с глубокой грустью.

— Думаю, ещё дня на три тебе хватит… — голос дрогнул. — Но… ты не переживай, Антош… Дедушка что-нибудь придумает… Найдёт. — Он помолчал, провёл рукой по лицу. — Может, до деревни дойду.

Хромая, переваливаясь с ноги на ногу, отнёс тарелку на стол. Алёна резко пригнулась — так, что чуть не стукнулась лбом о ставень. Сердце грохнуло где-то в горле. На секунду ей показалось, что дед сейчас повернётся и увидит её. Но он прошёл мимо, не глядя.

Алёна осторожно приоткрыла ставню ещё на палец.

У изголовья кровати на верёвке, подвешенной за массивный крюк в низком потолке, висела деревянная люлька. Единственное, что в этой избе выглядело новым. Свежее, гладко оструганное светлое дерево. Борта украшены резьбой: медведи, лисицы, зайцы, петушки. Ни одной трещины, ни одной щербинки.