Алёна Ведьма 3. Мёртвая слобода (СИ) - Белая Дана - Страница 37

Старик бережно взял петуха на руки — как ребёнка. Прижал к груди осторожно, боясь раздавить. Наклонился, коснулся губами головы. Уложил в люльку. Поправил старое голубое вигоневое одеяльце — выстиранное до дыр. Расправил каждую складочку, подоткнул края, погладил птицу по спине.

— Вот так, Антошка, чтобы не продуло… Расти, внучек, большим… Деду-то недолго осталось. Боюсь, не успею на ноги тебя поставить.

Петух поднял голову, заклокотал. Дед улыбнулся ему, погладил по голове. По щеке скатилась мутная тяжёлая слеза. Он вытер её рукавом, размазывая по морщинам. Закашлялся — долго, громко, надрывно. Его скрючило, всё тело затряслось, из груди вырывался хриплый мокрый кашель. Алёна невольно зажала рот рукой. Только спустя полминуты он отдышался, вытер губы тыльной стороной ладони и снова виновато коснулся люльки.

— Прости старого дурака, внучек… Совсем спать тебе не даю. Засыпай, мальчик мой… Всё хорошо будет. Дедушка постарается…

И тихонько запел — хриплым, срывающимся на каждой ноте голосом:

Спи, внучек, в люльке тесной, Под шелест ветелы окрестной. Месяц бледный с высоты Шлёт тебе свои мечты.

Были вёсны, были зимы, Были песни небылимы, Да уплыли, как туман, По речным седым волнам.

Слёзы текли из серых выцветших глаз — крупные, тяжёлые, одна за другой. В них скопилось столько доброты и тепла, пока он смотрел на своего Антошку. Алёна моргнула — и некстати вспомнила бабушку, уставшую, но с мягкими руками, поющую ей колыбельную под треск поленьев. «Всё правда, внучка…» Сейчас было совсем не время для этих воспоминаний.

Дед продолжал тише, протяжнее, горестнее:

Спи, мой малый, без тревоги, Пусть минуют тебя боги Всех печалей и утрат — Ты ещё так мал и млад.

Пусть тебе приснятся дали, Где ветра легко шагали, Где трава, как шёлк, мягка, А в душе — весна, века.

Я ж спою, пока могу, Стару песню на бегу Вёрст минувших, дней былых, В снах счастливых, золотых.

Спи, родник мой, засыпай, Звёзды светят — не скучай. Дед твой рядом, сторожит, Ночь за ночью, век лежит…

Он замолчал. Положил голову на край люльки, прижался щекой к гладкому дереву. Плечи его вздрагивали — беззвучно, по-стариковски мелко. Савелий плакал. Алёна точно это знала, даже если не слышала всхлипов. Старческое измученное тело сгибалось всё ниже.

А потом дед просто лёг. Прямо на доски, устеленные тряпьём. Подтянул колени к животу, свернулся калачиком — маленький, жалкий, никому не нужный старик, у которого в целом мире осталась только эта тварь в люльке. И затих. Только изредка вздрагивал.

Алёна постояла ещё несколько минут. Горло сжалось так, что было больно глотать. Она сглотнула с усилием, вытерла глаза рукавом — резко, почти зло. Развернулась и пошла обратно к лагерю. Снегоступы хрустели мерно, в такт шагам, но ей казалось, что каждый шаг даётся через силу.

Иван ждал. Он стоял у дерева, не шевелясь, и смотрел на неё — издалека, но даже в сумерках Алёна видела тревогу в его глазах. Когда она подошла ближе, он шагнул навстречу, заглянул в лицо. Его брови сошлись к переносице, он на секунду замер — будто не узнавал её.

— Алёна… что там? Ты… в порядке?

— Я? — остановилась. Секунду смотрела на него — и чувствовала, как внутри поднимается злость. Горячая, обжигающая. Кулаки сжались сами собой. — Я его убью! — Голос сорвался на крик. — Уничтожу! Сотру! Развоплощу! Тварь навья!

Она прошла к лагерю быстрым, рваным шагом, пряча глаза. Встала у палатки, не зная, с чего начать. Внутри всё кипело — ненависть к этому духу, отвращение, боль за старика.

— Алён… — Иван подошёл ближе, положил руку ей на плечо. — Что случилось?

— Что?! — Алёна рванулась в сторону, сбрасывая его ладонь. Не оборачиваясь, распахнула полог палатки, достала рюкзак, бросила на снег. Упала на колени — прямо в сугроб, начала вытряхивать содержимое, раскладывая припасы дрожащими, не слушающимися пальцами. — Эта тварь! Она… Он… дедушке мозги промыл… Дед его кормит… — Голос задрожал. — Антошкой называет.

Она чувствовала, что хочет разреветься — по-детски, в голос. Но внутри словно стоял барьер — не пускающий слёзы наружу. Вместо этого они превращались в злость. От этих рвущих душу эмоций её трясло.

— А может… — Иван присел рядом, голос его звучал осторожно. — Может, дед и призвал этого Антошку?

— Ваня! — Алёна резко обернулась, впилась в него взглядом. — Ты видел этого духа? — Она ткнула пальцем в сторону дома. — Он ни капли не похож на чура!

— А кто такой чур?

— Дух предков, — выдохнула Алёна, чувствуя, как злость понемногу оседает, уступая место усталости. — Защитник рода, если коротко.

— Ну да. — Иван чуть заметно кивнул. — Не совсем сходится…

— Совсем не сходится! — снова посмотрела на рюкзак, на разложенные припасы, хлопнула по снегу ладонью — от досады, от бессилия. — Проклятье! Не хватает!

Иван молча поднялся, ушёл к палатке. Вернулся уже с двумя кружками — дымящимися. Протянул одну Алёне. Она не взяла — просто смотрела на парня снизу вверх, чувствуя, как снег пропитывает штаны холодом.

— Алён, умойся снегом. — Голос Ивана звучал ровно. — Успокойся. Попей кофе. Расскажи подробнее и скажи, что придумала.

Хотелось послать его. Уже открыла рот, чтобы сказать что-то резкое — но вместо этого просто отвернулась. Набрала пригоршню мягкого, рассыпчатого снега, растёрла по лицу. Холод обжёг щёки, помог — немного, самую малость. Она выдохнула. Глубоко, протяжно. Потом ещё раз.

Приняла кружку — пальцы всё ещё дрожали, но уже не так сильно. Долго пила маленькими глоточками, чувствуя, как тепло растекается по горлу, по груди, по всему телу. Обдумывала новый план.

— Спасибо… — Подняла глаза на Ивана. — Вань. Прости.

Он ничего не сказал — только присел рядом, протянул руку и молча сжал её плечо. На этот раз она не сбросила.

Алёна поставила кружку на снег, поднялась. Взглянула в сторону чёрной избы, откуда всё ещё сочился сквозь ставни слабый жёлтый свет.

— И… — она перевела дыхание, — я хочу поговорить с дедом.

Алёна рассказала всё, что видела в избе. Голос срывался, слова натыкались друг на друга, пальцы сжимались и разжимались. Рассказала про деда, про петуха, про люльку, про колыбельную. Про то, как старик плакал, прижимаясь щекой к деревянному краю.

Замолчала, уставилась на Ивана.

Ни звука. Стоял, прислонившись к дереву, не шевелился. В свете луны — бледной, прячущейся за тучами — и жёлтой полоски из палатки лицо его казалось неподвижным, словно вырезанным из камня. Только пар изо рта вырывался ровными толчками.

Алёна ждала. Пальцы нервно перебирали бусины на запястье — гладкие, тёплые от тела. Раз. Другой. Третий. Тишина. Не выдержала:

— И долго молчать будешь?!

— Нет. — Иван снял шапку, провёл ладонью по коротко стриженым волосам. — Подожди, пожалуйста. Ты сейчас слишком импульсивна. — Прошёлся в одну сторону — три шага, утопая в снегу. Развернулся. В другую — снова три шага. Смотрел под ноги, будто читал что-то, написанное на снегу. Остановился, поднял голову. — Да, я нервничаю, — сказал тихо, но твёрдо. — Из-за того, что до сих пор не понимаю, что именно происходит.

Подошёл, положил руки на плечи Алёны. Пальцы — холодные даже через куртку — сжались, не больно, но ощутимо. Заглянул в глаза. В его взгляде не было страха. Была усталая, тяжёлая серьёзность человека, который привык отвечать за свои слова.

— И так как я вынужден довериться тебе, — голос стал тише, — мне надо быть уверенным, что ты действуешь обдуманно.

Алёна хотела возразить и не смогла. Иван был прав. Если сорвётся — наломает дров. Навредит старику. Себе. Ему.

Виновато кивнула, прикусила нижнюю губу до боли.

— Да, — выдохнула. — Спасибо… просто.. Давай немного переделаем план, — сказала, чувствуя, как внутри оседает тяжесть. — И подготовимся.