Алёна Ведьма 3. Мёртвая слобода (СИ) - Белая Дана - Страница 39

— Наговорился уже… — Старик сглотнул, раздражённо отмахнулся. — Толку от вас, как от козла молока.

— Деда, люди разные бывают, — Алёна выдержала паузу, давая ему время. — Не надо всех под одну гребёнку.

Савелий молчал. Смотрел в пол, на свои старые валенки в разбитых калошах, на грязные половицы.

— Вы почему тут-то живёте? — спросила Алёна. — Вам же дом выдали?

— Да накой мне ваш курятник сдался?! — опять повысил голос, угрюмо осмотрел своё жилище — низкие потолки, почерневшие брёвна, старую печь. — Тут и то лучше… да и к предкам ближе…

Алёна почувствовала правильный подход. Подвинула табурет поближе, села, слегка наклонилась вперёд — всем телом показывая, что слушает.

— А где предки-то? — спросила тихо. — Мы пока шли, ни одной могилки не увидели.

— Да где! — закипел в секунду. — С землёй ироды сравняли! — Голос задрожал. — Я просил… чтобы по-людски всё сделали… не трогали. Кланялся… В ногах валялся… — Замолчал, сжал челюсти так, что желваки заходили под морщинистой кожей.

Алёна видела, как тяжело ему даются слова. И чего это стоило. Дед-то не из робких. А тут такое. Представила: старый человек ходит по инстанциям, кланяется, просит. И даже не думала, что врёт или преувеличивает. Скорее недоговаривает. Вряд ли ходил один раз. Унижений хватило.

— Деда… А сейчас-то можем что-то сделать? — спросила Алёна. — Может… есть ещё возможность кладбище перенести?

— Да куда там, — махнул рукой Савелий. Впервые за это время опустил голову, и от этого стал ещё меньше, ещё жальче. — Сначала гоняли меня. Потом снесли. Вырыли и в общую кучу свалили… — Помолчал, протёр пересохшие губы. — А сейчас попробуй собери там что… да я и пробовал… да не получилось…

— А как пробовали-то? — Алёна подалась вперёд. — Может, ещё… с нашей помощью?

— Да куда тебе… — Дед осмотрел её — с ног до головы, цепко, по-стариковски прищурившись. Опустил пальцы в кружку, протёр лицо мокрой ладонью. — Антошка не смог…, а тебе-то куда… Ведьма ты… или нет. Эх…

— А вдруг, деда? — Алёна почти прошептала. — Одна голова хорошо, а две — лучше. Может, придумаем, а? Я-то и сама из деревни. Знаю, как важно за родом ухаживать.

Посмотрел на неё по-новому. Долго, внимательно, словно пытался прочитать — не врёт ли. Можно ли верить.

— Да как, — сказал наконец. Голос стал тише, спокойнее. — Сказал Антошка, что можно попросить самих предков помочь и перейти на новое место. Мы и место им подготовили, там, подальше, за избой… — Сокрушённо покачал головой. — Но… не получилось. Сил не хватило, сказал внучек… потом попробуем…

Алёна слушала. Так вот что тогда было на кладбище. Вот как затащил старика туда — не силой, а обещанием. Только явно не чтобы помочь. Чего же навий добивался? И хорошо, что не вышло это осуществить.

— Деда… — Алёна осторожно коснулась его колена. — А Антошка… это кто?

Вопрос повис в воздухе. Старик замер. Моргнул несколько раз, будто не понимал, о чём его спрашивают.

Алёна ждала. Боялась, что сейчас снова закричит, снова захлопнется — и хрупкое, едва образовавшееся перемирие рухнет. Но дед молчал. Смотрел куда-то в стену, на фотографию, на люльку. Потом перевёл взгляд на неё.

Старческое лицо Савелия дрогнуло. Морщины разгладились, глаза подёрнулись влагой — и вдруг стал не страшным, не злым, а просто очень старым и очень уставшим человеком. Голос, ещё минуту назад хриплый и надтреснутый, потеплел.

— Внучек мой… — говорил тихо, почти не разжимая губ. — Отрада моя. Вернулся, помогает… Если бы не он, и не знаю, что было бы. Один век свой доживал. А с этими… приехавшими, совсем поплохело. Но Антошка…

Замер. Глаза смотрели сквозь Алёну — в какую-то другую реальность, в мир, где не было ни стройки, ни зимы, ни чужого человека в его доме. Дед провалился в свои грёзы, и любовь к внуку — тёплая, огромная, ничем не вытравить — передавалась даже так, сливаясь с огоньками, пляшущими в печи, и густым, смолистым запахом натопленного дерева.

Алёна осторожно тронула его за колено.

— Деда, а как Антошка-то появился?

Старик моргнул — медленно, словно просыпаясь. Перевёл взгляд на стол, на книгу в тряпичном свёртке, потом опять на Алёну. Замолчал, раздумывая. Видно было, как тяжело решаться — стоит ли говорить чужим людям то, что хранилось в самом сердце.

Решился.

— Да как… Богов просил — и старых, и новых. По поверьям старинным. Петуха чёрного нашёл, алатырь сделал… да ради умилостивления земле отдал. А через три дня пришёл петух к крыльцу… да во внучика обернулся. Дедушкой назвал… — По щеке стекла слеза — мутная, тяжёлая. Вторая потекла по другой щеке, затерялась в бороде. — Прощения попросил за то, что допустил такое. Что не уберёг мамку да деревню нашу. Пообещал, что поможет… отомстит за осквернение…

— Эх… — Алёна покачала головой. — Так месть к хорошему не приводит.

— А ты бы как поступила?! — Дед зло посмотрел, попробовал подняться, но на плечо тут же легла рука Ивана — твёрдая, но не грубая. Усадила обратно на лавку. Старик уже не сопротивлялся. Только дышал тяжело, часто.

Алёна поняла, что сказала глупость. Вспомнила себя. Чувство облегчения после того, как поймала колдуна — того самого, который охотился на неё. Когда очнулась живой в больнице после шабаша. Радость от того, что тётя Нина стала молодой… за счёт других.

Просто… мир делится не на добро и зло. Он делится на своих и чужих. И винить за это Савелия — значит обвинять себя. И всех вокруг.

— Прости, деда, — опустила голову. — Не обдумавши ляпнула. А… как так получилось, что один тут остался, на стройке-то?

Дед молчал. Смотрел на неё, на свои руки — большие, иссохшие, с кривыми пальцами. На лампу, чадящую жёлтым светом.

Алёна следила за его взглядом. На стене у кровати висела выцветшая карточка, сделанная на полароид. Мужчина — скорее всего, Савелий — смотрел гордо, в расписной рубахе, подпоясанный красным поясом. Обнимал улыбающуюся женщину, а второй рукой держал за голову мальчишку лет пяти — весёлого, с большими радостными глазами.

Дед поднялся. Медленно, держась за стену, дошагал до кровати, взял фотографию. И, не глядя на них, начал рассказывать — словно не с ними, а сам с собой.

Говорил, как после войны переехал с родителями и несколькими староверческими семьями из соседнего села. Мальчишкой — чуть старше Антошки. Тут и вырос. Женился на Машке-соседке.

— Первая красавица была! — добавил с неожиданной гордостью, и на миг в глазах вспыхнуло что-то молодое, живое. — Дочка родилась, Дарьей назвали.

Старик не шевелился — стоял у кровати, прижимая карточку к груди. Алёна встала, подошла, помогла сесть на кровать. Дед не отрывался от фотографии. Слёзы текли по щекам, но на карточку не попадали — даже сейчас держал бережно, осторожно, боясь помять или сжать сильнее, чем нужно, чтобы не выпала.

Продолжал уже шёпотом. Слова давались с трудом — выходили медленно, будто перекатывал их во рту, прежде чем выпустить.

Как дочка росла. В школу ходила за пять километров. Умница какая была. А потом в город решила уехать. Собрали её с матерью, благословили девку. Не надо было…, но кто ж знал?

Училась хорошо, на бухгалтера поступила. Говорила — хозяйство потом будет, а с образованием продавать сможем, денег заработаем…

— И к чёрту эти деньги! — голос деда дрогнул.

А на третьем курсе с парнем приехала. На машине, городской весь. Балаболил да хвастал, а сам — тьфу на него — лопату держать не умеет. Две грядки вскопал, ручёнки истёр, на мозоли жаловался как красна девица. А у нас девицы-то так не жаловались!

Алёна слушала. Каждое слово напоминало о деревне, о доме. А про парня даже улыбнуло — её отец тоже белоручек не жалует.

А ещё через год с животом приехали. Этот щёголь руки попросил. Свадьбу сыграли. Внука ждали. Да дождались.

Один раз позвонили из больницы ихней. Сказали — дочка при родах не сдюжила. А от мальчонки папашка отказался.

Дед замолчал. Провёл ладонью по лицу, стирая слёзы.