Алёна Ведьма 3. Мёртвая слобода (СИ) - Белая Дана - Страница 40

Растили… как сына. Кровиночка наш. Весь в мамку рос. Да заболел пяти лет. Залехорадило. Его похоронили. У жёнки сердце не выдержало. И её земля забрала.

В этот раз пауза затянулась. Алёна присела рядом, обняла деда за плечи — лёгкий, как высохшая ветка. Внутри образовалась такая пустота, что не нашлось ни одного нужного слова.

Иван, облокотившись на стену, отвернулся, как только поймал её взгляд. Вышел из дома, хлопнув дверью сильнее, чем следовало. Вернулся через полминуты, растирая лицо снегом, ладонями.

Дед помолчал, глядя на закрывшуюся дверь, потом продолжил:

— А село вымирало… — Поставил фотографию на место — туда, где висела всегда. — Дети уезжали, не возвращались. Забирали родителей. Кто то умирал, да я и хоронил. И вот… остался один на несколько домов, часовенку да кладбище. Думал, доживу — и ладно.

Его лицо менялось, пока рассказывал. То гневалось, то сжималось от боли, то становилось безразлично-каменным. А потом… про стройку. Гневно, жалостливо. И про Антошку — искренне, находя в нём утешение.

Весь смысл его существования свёлся к одному — мальчишке, который умер, и теперь снова рядом. Не замечал, кто это на самом деле такой. Или не хотел замечать.

Алёна взяла его большую, иссохшую ладонь, сжала двумя руками. Посмотрела на расклёванную, покрывшуюся свежей коркой кожу. И как я могла называть его колдуном? Лешим? Нет. Просто старый, больной, одинокий человек. А руку ему расклевал этот навий. Тварь, которая прикинулась внуком.

Сидела рядом, и было стыдно. Почему не проверила сразу? Почему не поговорила, не узнала о нём поточнее?

От руки пошёл дымок — тонкий, едва заметный в полумраке. Алёна засучила рукав, покосилась на запястье. Бусины нагревались — одна, вторая, третья.

Поймала взгляд Ивана. Встала.

— Идёт…

Алёна поднялась с табурета, положила руку на плечо старика. Тот сидел, сгорбившись, и смотрел в пол — на свои разбитые ботинки, на грязные половицы.

— Деда, ты тут посиди. — Голос её звучал тихо, почти шёпотом. — А лучше спать ложись. Мы завтра придём. Чай попьём. Всё решим.

Савелий поднял на неё глаза — мутные, выцветшие. Едва заметно кивнул, лёг, сворачиваясь привычным калачиком — подтянул колени к животу, уткнулся носом в старую телогрейку, заменявшую подушку. Глаза его оставались открытыми, но смотрели они уже не на неё. Сквозь неё. В какое-то своё, недоступное пространство, где ещё жили те, кого давно не было.

Алёна выпрямилась. Кивнула Ивану. Тот уже стоял у двери, приоткрыв её, впуская в избу клубы морозного воздуха.

Они вышли. Дверь хлопнула за спиной — глухо, тяжело.

Не успели сделать и нескольких шагов по скрипучему снегу, как на запястье вспыхнула очередная бусина. Алёна вскинула руку, всмотрелась в браслет — тонкая выгоревшая линия пульсировала бледно-зелёным.

— Ваня! — крикнула она в спину парню, уже успевшему отойти на несколько метров. — Дух уже на второй точке!

Иван резко развернулся, почти на ходу сбавляя скорость, поравнялся с ней. На его лице — усталом, заострившемся за эту долгую ночь — мелькнуло недоверие.

— Как? — Он перевёл взгляд на браслет, потом на неё. — Может, ошибка какая? Между точками примерно триста метров.

— Вряд ли. — Алёна уже ускорялась, переставляя ноги быстрее, и он подстроился под её шаг. — Может, почуял что. Ускорился.

Не прошло и минуты — запястье обожгло снова. Алёна вздрогнула, скорее от неожиданности. Бросила взгляд на браслет — третья метка, та, что стояла у старого пня, тоже загорелась.

— Он на третьей метке! — Голос её дрогнул.

Иван ничего не ответил. Только сжал челюсти и прибавил ходу. Переглянулись — оба поняли без слов.

Они побежали. Так быстро, как только позволял снег — глубокий, рассыпчатый, проваливающийся под ногами. Воздух обжигал лёгкие, ветки хлестали по лицу, но Алёна не останавливалась. Только считала про себя: десять шагов, двадцать, тридцать.

Добрались до ловушки.

Она остановилась, согнулась, уперев руки в колени. Глубоко вдохнула — воздух обжёг горло.

— Фух… — Выдохнула, поднимая голову. — Успели.

Всё ещё тяжело дышала после забега, когда подошла к берёзе. Потрогала красную нить, уходящую под снег. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения.

— Так, — сказала она, выпрямляясь. — Сейчас немного силы залью. И встретим.

Сняла с шеи красно-оранжевый сердолик. Камень был тёплым — нагрелся от тела. Зажала его в правой руке, левой нащупала нить, тянущуюся от берёзы к центру круга.

На тропе, между деревьями, мелькнула тень. Алёна подняла голову — и увидела. Там, в двадцати метрах, между стволами, что-то двигалось. Быстро. Бесшумно. Луна выглянула из-за туч, и на секунду лес залил бледный, призрачный свет. Этого хватило, чтобы заметить пятно — чёрное, лохматое, нечеловеческое.

Она обернулась к Ивану. Тот кивнул — тоже заметил. Рука его скользнула под куртку и вынырнула уже с пистолетом.

Из-за очередного дерева выскочил он.

Уже не дух, не наваждение, не игра света и теней. Птицеобразное чудовище — тело его было покрыто клоками шерсти, перемешанными с грязными, облезлыми перьями. Оно двигалось на двух ногах, но ноги эти были птичьими — длинными, тонкими, с загнутыми когтями. Руки же, напротив, были почти человеческими — и неестественно длинными, достающими до снега. Когти на них — чёрные, блестящие, по размеру как ножи.

Увидело их. Замедлилось. Остановилось метрах в пятнадцати.

Из его глотки вырвался звук — не то клёкот, не то щёлканье. Клюв, длинный и загнутый на конце, открывался и закрывался, и в его глубине Алёна разглядела мелкие, игловидные зубы.

Чудовище развело руки в стороны, расправило то, что можно было назвать крыльями — перепонки из грязной шкуры, натянутые между длинными пальцами. И зарычало.

Рык этот был негромким, но тягучим, низким — от него закладывало уши. Он нарастал, переходя в завывание, и Алёне показалось, что сам лес застонал вместе с этой тварью.

Иван отступил влево, уходя с линии атаки. Лицо его в лунном свете выглядело бледным, слишком бледным, почти синим. Пистолет он сжал двумя руками, направив на чудовище. Под ногой хрустнула ветка — резко, громко в наступившей тишине.

Раздался выстрел.

Глухой, словно сделанный под водой. Пуля вошла в бок чудовища — Алёна видела, как дёрнулась шерсть, как брызнула чёрная, густая кровь.

Навий взревел. На животе, там, куда попала пуля, выступила влажная полоса — кровь поползла вниз, впитываясь в шерсть, капая на снег. Он присел, согнув длинные ноги в коленях. Когтями процарапал снег — глубоко, до чёрной земли — и прыгнул на Ивана.

Прыжок был длинным, стремительным — но чудовище угодило прямо в ловушку.

Контуры круга, запорошенные снегом, вспыхнули зелёным. Свет этот был неярким, но живым — он переливался, пульсировал, будто под снегом текла река из светящейся воды. Существо, попав в это болото, рухнуло под действием собственной инерции. Распласталось, дёргая несоразмерными для тела конечностями. Лапы проваливались в снег — но не в холодный, рассыпчатый, а в вязкую, тягучую массу, которая не давала подняться.

Под ним одна за другой вспыхивали руны. Сначала те, что были начертаны на снегу — они горели ровно, уверенно. Потом те, что Алёна вырезала на коре ближайших деревьев — эти вспыхивали ярче, ослепляли на секунду и гасли, оставляя после себя дымящиеся линии.

Иван выстрелил ещё два раза — в щёку, в темя. Чёрная кровь брызнула, но тварь даже не замерла. Только взревела громче, забилась сильнее.

Алёна за это время успела достать мешочек — пальцы не слушались, ткань выскальзывала. Подошла вплотную к кругу, высыпала чёрную соль в ладонь. Крупинки кололись, оставляя на коже мелкие царапины. Размахнулась — и бросила в круг.

— Солью чёрной запекаю, плоть живую выжигаю. — Голос её звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Кто в чужое тело влез — сгорит дотла. Кто чужой кровью питался — захлебнётся пеплом.