Алёна Ведьма 3. Мёртвая слобода (СИ) - Белая Дана - Страница 42

В дверь ударили. Мощно, громко — будто таран. Алёна вздрогнула, но не оторвала руку. Только зубы сжала сильнее.

Между рунами выжигалась вязь — соединяла их, усиливала, делала дерево прочнее. Силы покидали её с каждым мгновением. Кровь капала из носа — на губы, на подбородок, на дверь. Гул в голове нарастал, превращаясь в сплошной, невыносимый звон.

Последние штрихи соединились. Общий узор вспыхнул. И погас.

Алёна упала на колени. В глазах потемнело — не сразу, а постепенно, будто кто-то выкручивал яркость. Слышала шаги Ивана, скрип половиц, тяжёлое дыхание деда. Холодная рука взяла её за затылок, приподняла голову.

— Пей.

Край кружки упёрся в губы. Глотнула, поперхнулась, снова глотнула. Иван умыл её лицо — мокрой ладонью провёл по щекам, смывая кровь и слёзы.

— Алёна… — Он присел напротив, заглянул в глаза. — Думай, пожалуйста. Как его убить?

Молча высвободилась из его рук, подползла к двери на четвереньках. Сняла с шеи амулет — последний, оставшийся — и подоткнула в щель снизу. Перевернулась, прислонилась спиной к стене.

— Продержится… — выдохнула она. — Недолго.

Дверь содрогнулась от нового удара. По дереву пробежала тонкая трещина — от косяка до косяка.

— А убить… — Алёна закрыла глаза, роясь в памяти. Злилась на себя. Ведь предупреждали. Давали серебряную нить. Она же знала, должна была знать. — Убить можно… отрубив голову, сжечь и… осиновый кол.

Иван оглядел избу. У стены, рядом с дверью, стоял топор — старый, но ухоженный, с гладким топорищем и блестящим лезвием. Он взял его, повертел в руках.

— Так. Осина точно сработает?

— Не знаю… — Алёна чувствовала себя отвратительно. Слабость накатывала с каждым ударом — волнами, от которых темнело в глазах. Без амулета долго не протянуть. — Из осины ограды вокруг могил заложных покойников делали. Чтобы не вышли. Заговорённая — не гниёт. Ещё… железо ржавое. Мёртвый металл. Раны от него у нежити не заживают.

Она вспомнила про гвоздь — тот, что остался в ловушке. Надо было не в снег его втыкать, а в голову твари. Сразу. Глупая ошибка.

Иван смотрел на топор. Потом перевёл взгляд на деда, который так и валялся на полу, у самой печи. На лбу и лице у него были ссадины — упал, ударился о доски, но даже не попытался подняться.

Подошёл, приподнял старика, подтащил к лавке. Потряс за плечи, приводя в сознание. Савелий открыл глаза — мутные, ничего не понимающие. Попробовал оттолкнуть Ивана — бесполезно.

— Савелий! — Иван тряхнул его сильнее. — Что в избе из осины?

Дед смотрел затуманенно. Его губы шевелились, но звука не было. Он не понимал, где находится, кто перед ним, что от него хотят.

Скрипнули ставни. Тихий, протяжный звук, от которого у Алёны по спине побежали мурашки.

В окно постучали.

Они обернулись все трое. Даже дед поднял голову, даже Иван замер с пистолетом на полпути к кобуре.

На них смотрел мальчик. Лет пяти, не больше. Голубоглазый, светловолосый, с розовыми щеками и ямочками. На руках, которыми он упирался в стекло, была кровь. Прислонился лбом к холодной, запотевшей поверхности и стучал пальчиком — тихо, жалобно.

Нашёл глазами Савелия.

— Де-е-еда… — Голос его был тонким, плачущим, и от этого звука у Алёны, знавшей, кто это на самом деле, сжалось сердце. — Они плохие. Убить меня хотели… еле до дому дошёл… — Постукивание усилилось. Стекло задребезжало, заходило ходуном. — Прогони их, дедушка… Открой дверцу… Впусти погреться… Пожалуйста…

Дед гневно посмотрел на Ивана. Перевёл взгляд на Алёну. Шаркая рукой по полу, пытаясь нащупать хоть какое-то оружие — кочергу, полено, что угодно. Упёрся в лавку, начал подниматься.

— Вы… — Голос его дрожал от ярости и обиды. — Ироды… обманули! Такие же…

Он смотрел на Алёну с разочарованием. Во всём мире — а особенно в эту девчонку с зелёными глазами, светлыми косами и веснушками. Она обманула его. Как и все.

Дед успел сделать два шага к двери. Иван перехватил его — жёстко, без церемоний, схватил за телогрейку, подтащил к кровати и швырнул на тряпьё.

Окно разбилось с леденящим душу звоном. Осколки разлетелись по столу и полу — зазвенели, застучали, рассыпались брызгами в свете лампы. В проём пролезла детская ручонка — маленькая, белая, худая. А следом и голова.

— Де-е-еда, пусти-и-и…

Алёна высыпала из мешочка остатки чёрной соли — горсть, последнюю. Вскочила на ноги, кинула прямо в лицо лезущему в окно существу.

Крупинки ударили по коже — и морок начал спадать. Прямо на глазах. Белая, нежная рука стала длиннее, тоньше, серее. Пальцы вытягивались, покрывались чешуёй, на концах вырастали когти — чёрные, блестящие, длиной с палец.

Тварь дотянулась до лампы, стоящей на столе. Коготь ударил по стеклу и лампа покатилась, упала на пол, разбилась. Горящий керосин полился на доски, проникая в щели, растекаясь жёлтой лужей.

Иван, не думая, схватил кружку, зачерпнул воду из бадьи — и вылил на пол.

— Керосин водой нельзя! — закричала Алёна, но было поздно.

Из-под пола потянулись чёрные клубы дыма. Густые, едкие, они поднимались быстро, заполняли избу, лезли в глаза, в нос, в горло. Иван заматерился, осознав ошибку. Стянул с кровати тряпьё, начал закрывать щели в полу, но дым повалил ещё сильнее. Огонь погас только на поверхности — под досками что-то тлело, горело, дымилось.

Закашлялся дед. Следом — Алёна и Иван. Глаза заслезились от едкой. Режущей боли. Даже чудище отошло от окна, заклокотало снаружи, отступая.

Иван быстро намочил полотенца, которые нашёл на лавке — засунул их в бадью, протянул одно Алёне. Другое набросил на деда — прямо на голову, закрывая лицо.

Через несколько минут в избе ничего не было видно. Только дым — чёрный, он заполнил каждый угол, каждую щель. Дым оказался тяжёлым — поднимался к потолку, стелился по полу, застилая всё внизу липкой, едкой пеленой. И кашель. Всё чаще, всё громче. Открытое окно не помогало — дым выходил медленно, а новый прибывал из-под пола.

Алёна нащупала Ивана в темноте — ткнулась рукой в плечо, схватилась за рукав. Поперхнулась, вдохнув слишком губоко.

— У меня… нить из серебра. — Закашлялась, вытерла слезящиеся глаза. — Ты откроешь дверь, я наброшу её… А ты руби!

— Где? — Иван нащупал её ладонь, забрал цепочку и всучил ей топор. Тяжёлый, неудобный, с гладкой рукоятью, выскальзывающей из мокрых пальцев. — Наоборот. Ты откроешь дверь. Я выстрелю и прыгну на него. Попробую повалить, связать, а ты руби. В доме мы с ним долго не провозимся.

В суматохе никто не заметил деда.

Он прополз мимо — на четвереньках, задерживая дыхание, ориентируясь по памяти. Заскрежетал засов. Ему вторил старческий, надорванный голос:

— Антошенька… внучек, прости…

Дверь распахнулась. Засов отлетел в сторону, ударившись о стену.

Иван стоял в проёме, вскинув пистолет. Дым из избы вырывался белыми клубами, смешиваясь с ночным морозом. Из темноты раздалось победоносное рычание. Громкое, низкое, оно перекрывало треск огня под полом и кашель деда. Силуэт проявился в улетающей дымке — сначала смутное пятно, потом очертания головы, длинных рук, птичьих ног.

Иван выстрелил. Раз. Два. Три.

Пистолет щёлкнул холостым — сухо, беспомощно. Магазин опустел. Отшвырнул бесполезный пистолет в сторону, он ударился о косяк и упал на пол.

Закричал и бросился вперёд, растянув перед собой серебряную нить. Алёна выбежала следом, занося топор над головой.

Навий ударил наотмашь длинной лапой с когтями, отбросив Ивана. В полёте сшиб Алёну с ног, припечатал к бревенчатой стене. Она ударилась затылком, в глазах вспыхнули белые искры. Топор выпал, звякнул о лёд.

Монстр подошёл. Неспешно. Уверенно.

Замахнулся огромной лапой. Иван перевернулся, закрыл её собой. Навис над ней, растопырив руки, будто пытался стать щитом.

Алёна смотрела на опускающуюся смерть. Когти — длинные, чёрные — неслись прямо к её лицу. Времени не было даже зажмурить глаза.