Доктор-попаданка. Подняться с низов (СИ) - Кривенко Анна - Страница 2

— Фаина Игнатьевна! А ну-ка глянь, в каком состоянии сегодня Анька! Где-то набралась, поди!

Вторая женщина, постарше, тоже появилась в дверном проёме. Она смерила меня взглядом с ног до головы.

Я молчала. Что говорить? Объяснять, что я не понимаю, где нахожусь? Что минуту назад какой-то сумасшедший выгнал меня из кабинета, обвиняя в чём-то грязном?

— Точно-точно… — пробурчала вторая. — Аня, хватит шататься где попало! Хочешь увольнения? Так за этим дело не постоит. Бери ведро, тряпку — и вперёд!

Мне кивнули на деревянный таз, швабру и тряпку, стоящую рядом.

— Полы в восточном крыле! — скомандовала первая женщина, словно это было само собой разумеющимся. — Начинай от главной лестницы и иди до приёмной. И чтобы к полудню всё сияло. Поняла меня?

Я открыла рот, но слов снова не нашла. Что-то внутри меня шептало: «Сопротивляйся, спроси, кто они такие, где ты вообще находишься, что происходит?» Но тело действовало само. Ноги зашагали вперёд, руки сжали рукоять швабры…

Я схватила ведро и пошла по коридору, как будто это действительно было моей работой. Хаос в голове был сильнее любых слов. Будто проще было двигаться, чем остановиться — и окончательно сойти с ума.

Стоп! Но такого же ведь не бывает, чтобы разум не мог управлять собственным телом… Да что со мной творится?

Я остановилась, отставила ведро, швабру и посмотрела на свои руки. Батюшки свет! Они же не мои. И одежда не моя.

О Господи… где я?

Кажется, я попала в другой мир и в чужое тело!!!

И это не сон…

Я шла, едва переставляя ноги и сжимая в руках ведро со шваброй. Голова раскалывалась, тело казалось чужим. Я всё ещё не верила происходящему. Но двигалась — шаг за шагом, как заведённая, будто в этом было хоть какое-то спасение.

Мысли, тяжёлые, как мокрое сукно, давили на меня.

Я ведь потомственный медик. Папа был хирургом, мама — анестезиологом. Поступила в университет с первой попытки. Училась с удовольствием, закончила с отличием. Потом была ординатура, сложная, нервная. Потом — практика. А позже началась настоящая работа.

Свою работу я любила. Всю себя отдавала ей. Каждая дежурная ночь, каждый вызов, каждое спасибо от пациентов — это было моё. Это было обо мне.

Оттого, наверное, и ушёл Виктор — муж. Я постоянно задерживалась: то дополнительная смена, то кипа документов, то какой-нибудь сложный случай. Ему приходилось и готовить самому, и продуктами запасаться впрок. Часто проводил вечера в одиночестве. Видимо, надоело. Нашёл себе другую — домохозяйку. Сразу килограмм десять набрал, кстати… Я потом случайно фото видела.

Детей у нас не было. Бог, как говорится, не дал. А теперь, думаю — и к лучшему. Если я умерла… значит, могла бы оставить их сиротами. А так — выходит, что на Земле меня ничего больше не держит…

Жалела ли я, когда Виктор ушёл? Да. Было больно. Очень. Словно изнутри вырвали кусок. Эта рана не заживала пару лет точно. Но потом… стало всё равно. Я ушла с головой в работу. Жила внутри своего призвания и чувствовала себя относительно счастливой…

А потом произошло это нелепое падение. Всего лишь неудачный шаг, и я здесь. Неизвестно где. И непонятно — в качестве кого.

Хотя… всё же понятно. Есть некая Анька — презренная санитарка, которую один надменный доктор без малейшего колебания называет потаскухой, а остальные шпыняют, как последнего бомжа. Есть некий покойный отец, ради которого эту Аньку, видимо, ещё не выгнали с работы.

И что теперь делать мне, вот скажите? Идти полы мыть? Серьёзно?

Швабра в руке казалась омерзительной. Я глянула на мутное ведро. От него неприятно пахло.

И всё же… я шла.

Если включить логику, то положение у Ани — не очень. Ей сейчас нужно быть покорной, как никогда, чтобы сохранить рабочее место.

То есть… мне нужно быть покорной, раз уж я оказалась в её теле.

Интересно, сколько ей лет? Зеркала нигде не наблюдалось, а я и не стала искать — не до того.

Я редко в своей жизни впадала в панику — работа обязывала быть хладнокровной. Вот и сейчас, только осознав, что стою на некой грани, попыталась взять ситуацию в свои руки.

Несмотря на обвинения, презрение и дикую головную боль, мне нужно исполнить обязанности санитарки.

Решено.

Отправлюсь-ка я туда, куда меня… нелюбезно послали.

Каменные ступени уходили вниз, к первому этажу. Они были широкими, немного стертыми у края, будто по ним ходили веками. Перила — из тёмного дерева, гладкие, отполированные ладонями. Стены — светлые, побелённые, с тонкими трещинами, идущими вверх от угла.

Я спускалась медленно, стараясь не оступиться. Внизу начинался холл. Просторный, с высокими потолками. По нему сновали люди — медперсонал и очевидно клиенты.

Я остановилась у последней ступеньки, невольно замерев. Только сейчас смогла как следует рассмотреть, как одеты женщины. Наряды — точно, как в дореволюционной России: длинные юбки до пола, светлые блузы с высоким воротом, рукава до запястий, волосы убраны в пучки, прикрытые шляпками или чепцами. Никто не носил ничего яркого — всё сдержанное, неброское, но элегантное, что уж там…

Мужчины — в длинных сюртуках, с тяжёлыми ботинками и тростями, даже если на вид им было не больше сорока.

Медсёстры… Те были отдельной кастой. Их отличала одинаковая форма: тёмно-синие платья с накрахмаленными фартуками и высокие головные уборы-чепцы, плотно закрывающие волосы. У кого-то на груди висел медальон или значок. Они меня не замечали. Или делали вид, что не замечают.

Я была поражена…

Вдруг я — путешественница во времени?

И это не бред, а какая-то непостижимая реальность, в которую меня швырнуло по непонятной причине…

Отложила рабочий инструмент — швабру, ведро — оставила прямо у стены, будто сбросила с себя кандалы. И, не думая, рванула через холл к выходу.

Распахнула тяжёлую входную дверь, и в лицо ударил уличный воздух — прохладный, свежий, совсем не похожий на воздух в современном мегаполисе.

Передо мной раскинулся парк. Широкие аллеи, по сторонам которых стояли статуи — белоснежные, мраморные, искусно созданные — убегали вдаль. Извилистые дорожки меньшего размера петляли между аккуратно подстриженными кустами. Вдоль чугунного забора были расставлены лавки и фонари на кованых столбах, будто сошедшие со старинных гравюр.

За забором стремительно сновали кареты, повозки, экипажи. Отчетливо слышался звон копыт, возгласы кучеров, шелест длинных юбок по мостовой.

Я остановилась, переводя дыхание. Сердце билось где-то в горле.

— Анька! — донеслось сбоку, грубо и резко.

Я обернулась. В будке у ворот сидел пожилой привратник с седыми бакенбардами и насупленными бровями. Он смотрел на меня, как будто я — собака, сорвавшаяся с цепи.

— Ты куда, милая, разогналась? С ума сошла, что ли? А ну назад! Хватит шататься! Приказано — восточное крыло драить, пока не заблестит!

Он встал и грозно постучал по оградке тростью.

— Я, считай, надзиратель твой…

Отчаянно хотелось возмутиться: мол, все меня шпыняют, пинают, унижают! Но благоразумие победило. Лучше быть Анькой — но с работой и с крышей над головой, — чем Анной Александровной и при этом бомжом в допотопном мире…

Поэтому я скромно улыбнулась. Очень постаралась улыбнуться, а не скривиться. После чего мягко произнесла:

— А не подскажете, любезнейший, где здесь находится восточное крыло?

Мужчина посмотрел на меня, как на полоумную.

— Ну, Анька… ну коза драная! Совсем совесть потеряла! — начал он зло, но почти сразу сдулся, шумно выдохнул и махнул рукой, словно отмахиваясь от своей же брани.

— Ладно, слушай, раз память отшибло. Через двор пройди, увидишь большое серое здание с балконом. Там у входа дуб стоит, не ошибёшься. Это и есть восточное. Прямо в приёмник зайдёшь, там лестница вниз, в подвальное крыло — вот там твоя территория. Только чтоб ни пылинки, ясно?