Измена. Ты меня (не) забудешь (СИ) - "Tommy Glub" - Страница 20

Слёзы уже подступают к глазам. Я ненавижу это. Ненавижу, что не могу быть сильной долго. Ненавижу, когда трогают меня или моих детей. Это словно режет по самому больному.

Я просто не могу ничего изменить. Не могу ничего сделать с решениями и ошибками Ромы. Ничего не могу. И эта беспомощность накрывает волной, которую ни одна маска уверенности больше не выдержит.

Сталкиваюсь с кем-то уже на третьем шагу. Резкое движение, и я почти теряю равновесие, но сильные руки мягко ловят меня. Поднимаю глаза и вижу, как мужчина мгновенно улыбается, его голубые глаза светятся тёплым сочувствием.

— Та-ак, дорогая… И чего мы плачем? — интересуется он, чуть склонив голову набок.

Я не успеваю ответить, как из туалета выходит Света. Она мельком оглядывает нас и, с высоко поднятой головой, идёт дальше, словно ничего плохого и не говорила секунду назад.

— Ясно, — Матвей, муж сестры Ромы, мгновенно понимает всё без слов. Его лицо становится серьёзным, но он ничего не говорит. Вместо этого решительно берёт меня под локоть и ведёт в мой кабинет.

Тут хорошо, чисто и тихо. После подготовки к открытию всё было разбросано, но, видимо, кто-то успел прибраться. Сейчас тут царит прохладная тишина, которая немного успокаивает. Хорошо, что я закрыла кабинет. Или это Таня закрыла? Что бы я вообще без неё делала?

Я оборачиваюсь и киваю Матвею, стараясь придать голосу спокойствие:

— Идите отдыхайте… я скоро приду. Приведу себя в порядок.

Матвей бросает на меня взгляд, полный понимания, но не двигается с места.

— Я могу с тобой побыть. Ничего не пропущу, — говорит он просто, прислоняясь плечом к стене.

Я усмехаюсь, но в улыбке больше усталости, чем веселья. Сажусь на диван, тяжело откидываясь на мягкую спинку.

— Я и так получаю вечно за то, что меня ваша семья любит больше, чем её, — говорю с легким сарказмом, смотря в потолок.

Мужчина неспешно берёт стул, поворачивает его к дивану и садится, сложив руки на коленях.

— А что она хотела? Чтобы мы полюбили его любовниц? Всех любить? Нет. — Его голос звучит уверенно, даже немного резко. — Понимаешь, твоя малышка, якобы не его, похожа на него гораздо больше, чем её.

Я поворачиваю голову и встречаю его взгляд. Матвей продолжает спокойно:

— Выводы очевидны. Ты очень злишься на Рому, и тебя тут можно только поддержать. А он… на все разговоры с нами или с Кириллом, он просто не ведётся. Тут он упрямостью весь в Настю.

Его слова задевают за живое, но от них становится чуть легче. Хотя бы кто-то понимает.

— Даже не это так меня цепляет, понимаете? — я вздыхаю, чувствуя, как слова будто бы выходят сами, сквозь плотную завесу усталости. — Он даже мысли не допускает, что она могла тоже нагулять малышку и всё вот так устроить? Нас обоих жестко обманули, и нужно было решить всё тогда. Сейчас уже поздно. Сейчас я сама живу и сама справляюсь. Я знаю, что делать, и мне не нужно ничего доказывать, чтобы заслужить чью-то любовь…

Мои руки дрожат, когда я сжимаю подлокотник дивана, но взгляд остаётся твёрдым, устремлённым на бывшего свёкра.

Матвей внимательно слушает, не перебивая, но потом медленно наклоняется вперёд, налив себе немного виски из графина на столе. Он пригубил и уселся свободнее, словно устраиваясь поудобнее прежде, чем дать очередные советы. Но к этим советам я всё же прислушиваюсь, потому что они очень хорошо ко мне относятся и потому что искренне желают мне счастья. Я верю в это.

— Но ведь тогда бы вы ничего не решили, даже если бы ещё раз поговорили. Вы оба обижены друг на друга и не понимаете даже, почему. Понимаешь… — он делает паузу, чтобы слова легли мягче, — в отношениях главное — доверие. Ты не проживёшь с человеком счастливую жизнь, вечно подозревая его. Если один из партнёров хочет скрыть свои похождения — он скроет. И ты никогда об этом не узнаешь.

Его взгляд становится серьёзным, почти отеческим.

— Рома же даже ничего не пытался скрыть. Словно сам не понял, как угодил в её сети.

Я хмыкаю, качая головой.

— Вы сейчас стараетесь его оправдать?

— Нет, — Матвей чуть пожимает плечами. — Просто говорю свои личные наблюдения. Он тогда был не в себе. Говорил по телефону какой-то бред. А сейчас, пока растёт Ева, он не может найти себе места. Понимаешь, в нашей семье не верят твоему ДНК. И Рома сомневается. Но эта чёртова гордыня… Его личные заскоки… Они мешают думать здраво и оценивать ситуацию трезво.

Слушать это больно. В груди что-то колет, как иголкой, но я быстро отворачиваюсь.

— Я больше не хочу… этой боли. Пусть живёт как хочет.

Матвей мягко улыбается, но его взгляд остаётся твёрдым.

— А твоя дочь, когда вырастет, скажет “спасибо”? Нет. Будь умнее, девочка.

Мои пальцы сжимаются в кулак, но я говорю ровным голосом:

— Я не отступлю. Не могу позволить ему быть отцом и для Евы. Не заслужил.

Отворачиваюсь, пряча боль за маской равнодушия.

Матвей медленно встаёт, потягиваясь. Его движение расслабленное, но в глазах — понимание и забота.

— Дети-дети, — говорит он с лёгкой усмешкой. — Я позову Танюшу или Катюшу.

Я быстро качаю головой, поднимаясь с дивана.

— Не нужно, я иду за вами. Пойдём.

Сглаживаю складки на платье и прячу дрожь, снова натягивая привычную улыбку. Ведь впереди вечер, где нельзя показывать, что мне тяжело.

Праздник постепенно заканчивается только к десяти вечера. Шум голосов стихает, смех становится тише, словно плавно растворяется в воздухе. Ещё в восемь я отпускаю малышей с Ритой домой, чтобы не нарушать их режим.

После восьми нахожу минуту, чтобы выскользнуть на кухню. Здесь царит свой уютный хаос — шефы заканчивают последние приготовления, передают блюда официантам. Я улыбаюсь им, прихватываю маленькую тарелку с закуской и на мгновение ощущаю себя не хозяйкой этого вечера, а гостьей.

К одиннадцати провожаем последних гостей. Айс уезжает за Настей, Матвеем и Димой, а Катюша, Марат и Кир подбирают Таню, чтобы подкинуть её к дому. Улыбаюсь вслед их уезжающим машинам, чувствуя одновременно усталость и удовлетворение.

Когда все разъезжаются, я остаюсь с командой в ресторане. Вместе убираем — стеклянная посуда звенит, когда мы аккуратно укладываем её на кухонные стойки. Полы, бар, залы — всё снова приходит в порядок. Ближе к полуночи ресторан уже сияет чистотой и новизной, словно сегодняшнего праздника и не было.

Гасим свет, оставляя мягкую подсветку на баре. Она придаёт помещению уютный полумрак, а блеск стеклянных бокалов играет в отражениях. Я разрешаю команде забрать оставшиеся и лишние закуски тортиков и выпить по бокалу шампанского. Они, как никто другой, заслужили эту маленькую награду. Их улыбки говорят больше слов — сегодня всё прошло идеально.

— Что с розами делать, Вероника Викторовна? — администратор Валечка спрашивает, подойдя ко мне. Её щёки чуть покраснели от шампанского, но голос звучит профессионально. — Их там штук пятьсот.

Я оглядываю горы цветов, которые словно заполонили пространство, источая нежный аромат.

— Можете разобрать часть и расставить на столы. Остальное заберите домой. Это же такая красота! Завтра я заберу несколько букетов к себе.

— Конечно. Думаю, на столах они будут хорошо смотреться, — кивает Валечка, сдержанно улыбаясь. — Утром доставим столы по центру. С восьми будем пробовать первые завтраки продавать. У меня уже десять столов забронировано.

Её энергия заряжает, и я снова чувствую себя уверенно.

— На завтраки? — улыбнулась, чуть приподнимая бровь.

— Да, — гордо подтвердила Валечка.

— Супер! — кивнула я, ощущая, как волнение плавно переходит в радость. — Это супер!

Я отпускаю всех по домам. Шефы уехали ещё раньше с остальными гостями, оставив за собой приятное чувство завершённости. Ресторан медленно погружается в тишину, освещённый только мягким светом подсветки на баре.

Через полчаса я остаюсь одна. В огромном, просторном помещении, которое ещё недавно наполняли смех, тосты и звучащая музыка, теперь слышно только едва заметное шуршание моих шагов и страниц ежедневника. Я устраиваюсь за одним из столиков с бокалом вина.