Измена. Ты меня (не) забудешь (СИ) - "Tommy Glub" - Страница 36

Раньше мы могли так проводить вечера — просто разговаривать, потягивать ром, вино или чай, неважно. Мы с ним всегда могли говорить обо всём, открыто, без оглядки. Но сейчас я чувствую что-то другое. В воздухе висит напряжённость, словно каждый из нас думает о чём-то важном, но не решается сказать.

Странно, что мы не поговорили с самого начала…

— Почему всё так произошло? — наконец, не выдерживаю, накручиваю на палец прядь волос и смотрю на него. Его глаза сосредоточены на бокале, но я вижу, как его пальцы чуть сильнее сжимают стекло. — Почему мы тогда на эмоциях… поступили вот так?

Мой голос звучит тише, чем хотелось бы. Я знаю, что этот вопрос висел в воздухе, ждал своего часа. Мы оба его избегали, как будто боялись, что ответ может быть пугающе простым или, наоборот, слишком сложным.

Он молчит, смотрит в окно, словно там, в тёмной глади моря, можно найти ответ на всё. Я наблюдаю за ним, пытаясь угадать, какие мысли проносятся у него в голове. Его лицо лишено эмоций, но по напряжённой линии плеч и тому, как он чуть сильнее сжимает бокал, видно, что внутри него происходит буря.

— М, ну, например, потому, что мы не до конца верили друг другу, — наконец, произносит он, медленно и осторожно, словно подбирает слова. Его голос звучит тихо, почти шёпотом, но я слышу каждое слово. — Хм, только не начни думать лишнее. Я попробую объяснить.

Я молчу, давая ему возможность продолжить, и чувствую, как напряжение между нами нарастает. Он сглатывает, будто собирается с мыслями.

— Да, мы любили друг друга, доверие было. Мы жили вот так же, как и сейчас. Проводили время вместе, говорили обо всём, делили нашу жизнь на нас двоих, растили сына. У нас и сейчас сходятся взгляды в воспитании детей. Это круто! — Он делает паузу, словно сомневается, стоит ли продолжать, но всё-таки решается. — Но я могу объяснить свои мысли и чувства, а ты попробуй понять.

Я киваю, хотя ему это, возможно, и не видно. В груди нарастает тревога, но я стараюсь оставаться спокойной.

— Когда я услышал от неё, что ты спишь с Алеком… и что давно, — его голос звучит глухо, будто эти слова причиняют ему боль даже спустя столько времени, — я не смог больше нормально и адекватно думать. Я почему-то решил, что Свете незачем врать. А тебя… тебя решил не слушать. Словно после её слов ты резко перестала быть моей женой. Словно Алек забрал у меня тебя, словно лишил части жизни, и не осталось сил бороться.

Он тяжело выдыхает, и я вижу, как его плечи опускаются. Это признание даётся ему нелегко.

— Я долго думал, когда начал посещать психолога, что мне нужно найти силы. Вытрясти всех, узнать правду. Не знаю, сжечь эту ведьму на огне, если не скажет правду… но по факту, я виноват тоже. Не поверил. Не понял. Не проверил…

Слышу, как его голос слегка дрожит, и понимаю, что он вспоминает всё это так же живо, как и я.

Я молчу, позволяя его словам осесть в тишине, прежде чем решаюсь ответить.

— Знаешь, это похоже на меня… — тихо говорю, смотря на него. — Но с одним «но». У меня не было сил бороться, потому что это было бесполезно — это раз. Ты уже тогда решил. И я не смогла бы против твоего упрямства идти. — Я вздыхаю, вспоминая всё то время, когда казалось, что всё вокруг рушится. Каждая мысль разрушала рассудок. — У меня была цель сделать так, чтобы Тёма не почувствовал этого — это два. Потому ты с ним виделся, когда хотел. Ты его отец.

Он кивает, погружённый в свои мысли, а я продолжаю:

— Ну и третье… Я хотела сохранить Еву. Я видела, как было больно Кате, и хотела ещё одного ребёнка. И потому я просто сдалась, чтобы малышка была здоровой.

Молчание повисает между нами, глубокое и тяжёлое. Я вижу, как его пальцы немного дрожат, когда он ставит бокал на пол.

— Она моя? — тихо спрашивает он, не поднимая глаз, словно боится услышать ответ.

— Твоя, — уверенно киваю, чувствуя, как всё напряжение этого вопроса, наконец-то, растворяется. — У меня в браке с тобой и мысли изменить не было, — хмыкаю, хотя в душе понимаю, что эта правда теперь важнее всего.

Он сидит молча, не двигаясь, словно переваривает мои слова. В его взгляде что-то меняется — медленно, постепенно, как будто этот разговор, наконец-то, состоявшийся, стал для нас обоих своего рода освобождением. Я чувствую, как напряжение, висевшее в воздухе всё это время, начинает ослабевать, но одновременно с этим возникает новое чувство — что-то необратимо изменилось.

— Я тоже тебе не изменял, — вдруг говорит он, и его голос звучит тихо, но уверенно. — Я вспомнил. То ли психолог помог, то ли я сам заставил себя вспомнить… Она тогда просто сфотографировалась рядом со мной и всё. — Он замолкает, будто проверяя мою реакцию, но я молчу, продолжая слушать. — Да и я проверил архив камер… Я... я не мог бы закончить так быстро.

Я смотрю на него, пытаясь понять, зачем он говорит мне это сейчас, когда всё уже давно прошло, когда мы оба, кажется, решили, что ничего не вернуть. Его слова отдаются во мне отголоском, разбивая остатки той уверенности, которую я так долго строила в своей голове.

— Зачем ты мне это говоришь? — спрашиваю, и в моём голосе слышна усталость. — Вряд ли у нас что-то получится.

Клянусь, на лбу у меня горит чёткое «не верь мне». Я сама не верю себе в этот момент. Я знаю, что ему нельзя верить мне сейчас, потому что внутри всё кричит от противоречий. Внутри всё орёт: «Иди ко мне», а изо рта вырывается: «Вряд ли у нас что-то получится». Как будто я защищаю себя от чего-то, что слишком давно нужно было отпустить. Потому что нужно защищать как раз от этих разрушительных мыслей, а не от Ромы.

Он не отвечает сразу, лишь смотрит на меня, будто пытается понять, что скрывается за моими словами. Будто видит эту борьбу внутри меня, но не знает, как с ней справиться.

— Просто говорю о своих чувствах, — наконец, произносит он, и в его голосе звучит усталость, но какая-то новая искренность. — Наверное, это важно. Мне. Тебе.

Я отвожу взгляд, чувствуя, как внутри меня что-то надламывается. Слишком много всего накопилось, слишком много боли, обид и недосказанности.

— Почему ты подделала тест? — его вопрос звучит осторожно, но я знаю, что этот момент давно должен был наступить.

Я чуть улыбаюсь, но в этой улыбке больше горечи, чем радости. Ставлю подбородок на руку, опираясь локтями на колени, и смотрю в пол.

— Чтобы отомстить… — отвечаю я, и даже не могу скрыть, как тяжело мне это признать. — Не знаю, кому сделала хуже. — Я коротко усмехаюсь, понимая, насколько всё это больно и абсурдно. — Мне было больно. И я хотела сделать больно тебе.

Он продолжает молчать, давая мне пространство выговориться, и я вдруг чувствую, как слова вырываются наружу, словно я давно хотела их сказать, но не могла.

— Но по факту… — я вздыхаю, чувствуя, как голос становится тише. — Мы с тобой оба... облажались.

Молчание снова повисает между нами, но на этот раз оно не кажется таким гнетущим. Наоборот — оно освобождающее. Мы оба осознаём, что, наконец-то, признали свои ошибки, высказали то, что так долго копили внутри.

— Не сказал бы. Я думаю, ты умница, малы… Ника… — он смотрит на меня мягко и от его недоговоренной «малышки» у меня поджались пальчики на ногах. Это не законченное слово наполнено такой нежностью и заботой, что невольно вызывает тепло и трепет.

— Познакомишь с дочкой? — он хмыкает, пытаясь сдержаться. В его вопросе сквозит надежда и легкое волнение, словно он боится спугнуть этот момент. А я уже плачу, смотря на то, как его самого бьёт. Слёзы не от грусти, а от переполняющих чувств.

— Познакомлю, — всхлипываю. — Она такая хорошая девочка у нас… Невероятная просто. Доча — это маленькое чудо, источник радости и заботы. Тема повзрослел за этот год. Время изменило его, сделав более ответственным и внимательным. Он понимает, что нужно осторожно с ней, что она маленькая и хрупкая… но уже показывает ей все игрушки, делится и иногда кормит. Это взаимодействие между ними… Ну… вау! Это не передать словами. Говорит о ней… рассказывает, сколько она спала и как кушала. Как смеялась и почему плакала…