СМЕРШ - 1943. Книга пятая (СИ) - Ларин Павел - Страница 28

Я кивнул, взял ложку. Потом добавил, чтоб совсем отмести все вопросы:

— Сначала до Тимошина дойду. Плечо дергает невыносимо. Выбью из доктора укол. Черт его знает, каким выдастся сегодняшний день.

Карасев молча дернул плечом. Мол, да иди ты куда хочешь, Соколов! Затем плюхнулся рядом со мной, котелок поставил между нами.

Минут десять мы со старлеем метали кашу с тушенкой, как в последний раз. Прямо из котелка. В какой-то момент даже решил, что в моей жизни ничего вкуснее не было.

Только закинули в рот по последней ложке, послышался звук шагов. Кто-то спускался в землянку. Я быстро сунул свернутые схемы «Колокола» под шинель, которой застелен топчан.

Это был Котов. Выглядел Андрей Петрович хреновенько. На скулах проступила жесткая серая щетина, под глазами залегли глубокие тени. Но при этом сам капитан казался почти счастливым.

Он стянул фуражку, бросил ее на свободный топчан, с силой потер лицо ладонями, будто пытался придать себе бодрый вид. В следующее мгновение заметил ведро, которое притащил Карасев. Тихо хмыкнул. Взял кружку и набрал воды. Все это в гробовой тишине.

Мы со старлеем сидели молча, вопросов пока не задавали. Очевидно, капитан пришел не просто так. Значит, сейчас сам все расскажет.

Пил Котов жадно, большими глотками. Вода, переливаясь через край кружки, стекала по подбородку, тяжелыми каплями падала на гимнастерку.

— Ну что, орлы, — начал Андрей Петрович, как только напился, — Есть новости. Во-первых, — Капитан подошел к топчану, на который положил фуражку, сел, — Та писанина, что была на твоей карте, Карасев, полная чушь. Ну это и понятно. Раз парень у нас оказался вовсе не дураком, он просто пудрил вам мозги. Ты говорил, проволоку крутил? Так это Петька ваш, скорее всего, антенну новую делал. А потом настучал двум операм, которые в его цирк поверили, хреновину какую-то, вот и все. Во-вторых…

Котов помолчал несколько секунд, глядя на нас с затаенным торжеством.

— Девки со смолокуренного хутора кое-что вспомнили.

Старлей моментально убрал ложку в сторону, отодвинул котелок.

— Вот это дело! Вот это и правда хорошо! — обрадовался Мишка. — Настасья с Игнатом тоже заговорили?

— Эти уперлись. К расстрелу готовы, лишь бы не выдавать племянника, — Котов поморщился, достал папиросу. — Крепко они советскую власть ненавидят. А вот дочери оказались очень сговорчивыми. Как и их мужья. Столько от них наслушался… Про отца с матерью, которые хаяли нынешнюю власть и немцев привечали. Еле заткнул этот фонтан, ей-богу. Но главное — обе вспомнили кое-что про Петьку.

Андрей Петрович чиркнул спичкой и закурил.

— У Петьки осталась родня по материной линии. Вроде как они давно не виделись. Бабка с дедом дюже не одобряли брак дочери, ни в какую не признавали внука. Живут на хутор Ржавец. Жили раньше. Северо-западнее станции Поныри. Там у них крепкий дом на самом отшибе. Задний двор упирается прямо в глубокий овраг. Место идеальное для лежки. Соседей рядом нет. Овраг дает возможность уйти лесом в случае опасности. Это все Петька обсуждал с Настасьей, младшая слышала. Значит, гнида рассматривал материну родню как запасной вариант. Назаров дал добро на операцию. Воронов ранен, говорите?

— Еще как! — ответил Мишка, — Все кусты в кровищи были.

— В-о-о-о-от… — радостно протянул капитан, — От Свободы до Понырей двадцать пять километров по прямой, а по дорогам — все сорок. Ржавец еще дальше. Даже если считать от Смолокуренного хутора, где Воронов словил пулю, им предстоит отмахать лесами не меньше пятнадцати-двадцати километров. По дорогам они не пойдут. Я уже раскидал ориентировки, патрули нацелены конкретно на эту парочку.

— Значит, попрут по пересеченке, — вставил я.

— Именно, Соколов. А там сплошные болота, овраги да бурелом, — Андрей Петрович прищурился, что-то высчитывая в уме. — Здоровый мужик ночью по такому лесу дает от силы три километра в час. Раненый, теряющий кровь Воронов замедлит Петьку до полутора километров максимум. Им придется постоянно останавливаться. Ранили его около полуночи. Сейчас светает рано, примерно к четырем утра. У них имелось всего несколько часов темноты. За это время они отошли от силы километров на пять-шесть.

— Днем двигаться не рискнут, — кивнул Карась.

— Днем соваться в прифронтовую полосу, напичканную заставами и постами ВНОС — гарантированное самоубийство, — подтвердил капитан. — Им придется искать лежку и пережидать светлое время суток. Соответственно, оставшиеся километры они начнут покрывать только с наступлением следующей темноты. Значит, доберутся до хутора не раньше грядущей ночи.

Андрей Петрович хлопнул в ладоши, потер их друг о друга.

— У нас есть время подготовиться и устроить сволочам теплую встречу. По всем просчетам, больше Воронову идти некуда. Лесосека для него закрыта. Он это понимает. А с такой раной нужно отлежаться, подлататься. Без помощи не выжить.

— Товарищ капитан…— Я поднялся с топчана, сделал шаг в сторону командира, — Разрешите доложить еще об одном факте?

Рука Котова с зажатой в пальцах папиросой зависла в воздухе. Он нахмурился, посмотрел на меня настороженно. Медленно поднялся на ноги.

— Не нравится мне твой тон, лейтенант. Прямо шкурой чувствую, сейчас скажешь какую-то гадость. Докладывай.

— Мне тоже не нравится, — тихо буркнул Мишка.

В голосе Карася звучала откровенная обида. Он понял, я собираюсь сказать о том, чего он не знает. И старлея это явно задело.

— Когда мы с Вороновым схлестнулись в лесу, он был уверен, что вывел меня из строя полностью. Поэтому, перед тем, как уйти, сказал кое-что важное.

— Чем именно? — Котов выглядел уже не просто напряженным, а откровенно встревоженным.

— Буквально следующее: "Ждите подарочек на разъезде 274, возле Понырей через три дня.

В блиндаже стало тихо. Только потрескивали угли в печке и за моей спиной недовольно сопел Карась.

Котов наклонился, затушил папиросу о каблук сапога.

— Через три дня… — Произнес он задумчиво, — Сегодня семнадцатое июня. Значит, двадцатого. Разъезд.

Андрей Петрович нахмурился.

— Какого лешего ты ночью молчал, Соколов⁈

— Не молчал. Во дворе Управления хотел сказать, а вы меня в приказном порядке отправили в госпиталь, — ровно ответил я. — Сначала вообще думал, это какой-то бред сумасшедшего. Издевка, попытка сбить с толку. А сегодня утром проснулся, сложил два и два. Он же фанатик. Настоящий псих. Идеолог, упивающийся собственной исключительностью. Ему зрители нужны для «подарочка». Пророк сознательно дал наводку, чтобы показать свое превосходство. Мол, попробуйте меня остановить, товарищи контрразведчики. Он получает удовольствие не от результата, а от самого процесса, от игры.

Котов подумал немного, кивнул, а затем принялся вышагивать по блиндажу туда-сюда. Параллельно размышлял вслух.

— Да, тут ты прав. С головой у капитана Воронова явные проблемы. Возомнил себя черт знает кем. Значит, разъезд…Что это? Самоуверенность… Или засада… Специально стягивает наши силы в конкретный квадрат, чтобы ударить в другом месте. Возможно, готовит ловушку для самой опергруппы. Разъезд — это тебе на два метра. Так…ладно…

Капитан остановился, посмотрел на нас с Карасевым.

— В любом случае, закрывать глаза на данную информацию мы не можем. Если там рванет эшелон с боеприпасами… Черт…Сам себе не прощу. Но действовать будем последовательно. Сначала едем в Ржавец. Когда возьмем Пророка, все разрешится само собой. Товарищу майору доложу…— Котов поднял руку, посмотрел на часы, — Прямо сейчас и доложу. Хватит уже в бирюльки играть. Как что-нибудь умолчим, вечно ерунда происходит. А вы, орлы, готовьтесь. Конечно тебя, Соколов, по-хорошему оставить бы в Свободе…

Я от возмущения чуть не подавился воздухом.

— Андрей Петрович, при всем уважении, даже не надейтесь, что останусь в стороне. Вам же известна мою ситуация! И мое настоящее задание. Вы сказали — здесь я ваш оперативник, обычный лейтенант. Не вопрос. Но не в том, что касается Пророка.