Июль 1941 года. Книга 4 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 11

Он неторопливо приблизился к водительской дверце. Двое бойцов встали с обеих сторон кабины, третий направился к заднему борту. Они не наводили на нас винтовки, но держали их так, чтобы при необходимости быстро вскинуть к плечу.

— Кто такие? — спросил старший сержант, остановившись возле подножки и внимательно оглядывая мою форму, «ППД» на сиденье и Метёлкина.

— Военнослужащие семьдесят пятой стрелковой дивизии, — ответил я, не убирая рук с руля. — Возвращаемся из Пинского госпиталя в свою часть. А вы кто такие?

— Комендантский патруль, старший сержант Демидов, — представился он, небрежно козырнув. — Фамилия, звание, номер части?

— Сошников. Красноармеец пятьдесят четвертой отдельной разведроты семьдесят пятой дивизии, — ответил я.

— Документы! — потребовал Демидов.

Я достал из нагрудного кармана и сунул ему комсомольский билет. Мой единственный документ, удостоверяющий личность — красноармейские книжки, в которых появятся сведения о владельце, его части, звании, оружии, введут лишь осенью сорок первого года. Однако комсомольский билет подтверждал моё имя, возраст и принадлежность к организации, но не мог объяснить, почему красноармеец разъезжает по прифронтовому городу на пустой машине и с автоматом на сиденье.

Сержант слегка прищурился, пролистал странички, зачем–то особо остановившись на уплате членских взносов.

— Куда направляетесь, красноармеец Сошников? — спросил он через полминуты.

— За город. Там нас ждёт колонна с тяжелоранеными. Мы везем им из госпиталя лекарства.

— Колонна с ранеными? — удивился Демидов. — Откуда она прибыла?

— Мы прорвались из окружения под Малоритой, — объяснил я.

— Где она находится? — уточнил Демидов.

— За городом, — терпеливо, как малолетнему дебилу, объяснил я.

— Я понял, что за городом, я не глухой, — сдержанно сказал старший сержант. — Назовите точное место нахождения.

— Точное место сообщать не велено, — ответил я.

Молодое лицо патрульного стало жёстче.

— Кем не велено?

— Командиром семьдесят пятой стрелковой дивизии генерал–майором Недвигиным, — отчеканил сидевший рядом Метёлкин.

Сержант с удивлением посмотрел на лейтенанта, словно на внезапно заговорившую собаку.

— А вы кто? — обратился к нему патрульный.

— Лейтенант Метёлкин, — отчётливо произнёс тот. — Адъютант командира дивизии.

— Ваши документы! — потребовал Демидов.

Лейтенант протянул патрульному свое удостоверение.

В отличие от моего комсомольского билета, в нем имелась фотография. Патрульный сперва посмотрел на снимок, затем поднял глаза на Метёлкина, снова опустил взгляд на фотку. Шишка на виске и черные круги под глазами несколько меняли внешность лейтенанта, но сомнений в сходстве возникнуть не могло.

— Фамилия? — продолжил спрашивать Демидов.

— Метёлкин! В удостоверении написано! — с плохо скрываемым раздражением ответил лейтенант. — Сержант, немедленно прекратите этот балаган!

Вместо ответа сержант закрыл книжицу, зачем–то перевернул ее и взглянул на заднюю сторону обложки.

— Где сейчас ваша дивизия?

— Выходит из окружения! — отчеканил Метёлкин звенящим от гнева голосом. — Точное место нахождения относится к оперативным сведениям и уличному патрулю не сообщается.

Сержант нахмурился.

— Уличный патруль, товарищ лейтенант, выполняет распоряжение комендатуры.

— Так выполняйте! — рявкнул Метёлкин. — Проверяйте удостоверение, устанавливайте мою личность, сверяйте звание, номер части и должность. Для этого вы здесь и поставлены.

Патрульный слегка улыбнулся.

— Командировочное предписание где?

— Командировочного предписания у нас нет, — сразу как будто сдулся Метёлкин.

— Почему? — вкрадчиво спросил Демидов.

— Потому что колонна вышла из окружения после нескольких суток боёв, — отчеканил Метёлкин. — Штаб дивизии уничтожен, часть командиров и работников управления погибла, печатная машинка, канцелярия и круглосуточно дежурящий писарь отсутствуют.

— И как я могу понять, что вы с красноармейцем действуете по приказу командования, а не, к примеру, дезертировали из своей части? — с ноткой иронии спросил Демидов.

— Нам был дан приказ лично генералом Недвигиным, командиром дивизии.

— Покажите приказ! — упорствовал Демидов.

— Приказ был отдан в боевой обстановке, в устной форме! — продолжал повышать голос Метёлкин. — Вы нас подозреваете, сержант? Я же показал вам свое удостоверение. Оно подтверждает, кто я такой, где служу и какую должность занимаю. Этого достаточно, чтобы я мог лично подтвердить приказ своего командира.

— Хорошо, я вам верю! — внезапно «сломался» Демидов и вернул нам документы. Однако его следующий вопрос показал, что проверка не закончена.

— Что везете?

Красноармеец, подошедший к кузову, заглянул через борт и окликнул своего командира:

— Товарищ старший сержант, кузов пустой. Только ящик возле кабины.

— Что за ящик? — сразу спросил Демидов.

— Медикаменты и перевязочный материал, — пояснил я.

— Откройте! — потребовал Демидов.

Я выбрался наружу, достал ящик, поставил его на мостовую и поддел ногтями крышку.

Внутри лежали свёртки бинтов, а между ними тёмные стеклянные ампулы.

— Откуда конкретно получили? — продолжил расспросы патрульный.

— В Пинском госпитале, — терпеливо ответил я.

— Кто передал?

— Главный врач Елизавета Игоревна Корсакова.

— Документ на получение имеется?

— Нет, — устало вздохнул я. Меня уже начал доставать весь этот цирк, но патрульный был в своем праве и, возможно, не издевался над нами, а действительно проявлял бдительность.

— Накладная? Расписка в получении?

— Какая накладная? — пожал я плечами. — Госпиталь эвакуирован, там остались главврач, медсестра, два санитара и десять раненых. Елизавета Игоревна собрала всё, что смогла, и отдала нам. За городом ждут около шестидесяти тяжелораненых. У них не осталось бинтов и лекарств. Пока вы здесь нас проверяете, там люди умирают от ран.

Сержант посмотрел на содержимое ящика, но выражение его лица не изменилось.

— Само по себе наличие медикаментов подтверждает лишь то, что вы где–то смогли найти эти самые медикаменты, — заметил он. — Без накладной это можно трактовать, как кражу.

— Сержант, нам нужно вернуться к колонне до темноты, — настойчиво произнёс я. — Госпиталь согласился принять людей, но медики ждут машину для собственных раненых и могут уехать. Если мы задержимся, колонна снова останется без помощи.

— В комендатуре всё объясните, — ровно отозвался старший сержант. — Если сведения подтвердятся, вас отпустят.

— Когда отпустят? Через час? Через три? Утром? — взвился я.

— Это будет решать помощник коменданта, — четко ответил Демидов.

— За это время кто–нибудь из наших может умереть! — привел я последний довод.

— Может, — признал патрульный, выдержав мой яростный взгляд. — А если я сейчас пропущу переодетых диверсантов с оружием и почти настоящими документами, погибнут другие. Мне приказано проверять всех, кто передвигается малыми группами и не имеет предписания.

Он говорил без злобы и без желания показать власть. В его словах была неприятная, но понятная правда. Комсомольский билет без фотки и советскую форму можно было снять с убитого, машину захватить, историю про раненых придумать. Даже ящик с бинтами при желании мог стать частью хорошо подготовленной легенды.

Красноармеец рядом с кузовом смотрел на меня настороженно. Двое остальных по–прежнему держали винтовки прикладом к ноге. Они были молоды, устали и, вероятно, сами не хотели продолжать это «дознание», но отпустить нас — значило взять ответственность на себя. Отвести в комендатуру было проще и безопаснее.

Я закрыл ящик, убрал его в кузов и оглянулся на Метёлкина.

— Товарищ лейтенант, — позвал я. — Сделайте что–нибудь!

Метёлкин отложил планшет и открыл пассажирскую дверцу. Он выбрался из кабины осторожно, придерживаясь рукой за край крыши. На лице на мгновение появилась болезненная гримаса, когда лейтенант резко выпрямился, однако он сразу взял себя в руки. «Ванечка» одёрнул гимнастёрку, проверил, ровно ли лежит портупея, и неспешно подошёл к старшему сержанту.