Развод. Не называй меня любимой (СИ) - Ли Карина - Страница 36

Подошёл не к ней.

Ко мне.

Остановился в двух шагах.

— Я не спал с Миланой. Не целовал её. Не хотел её. Но я позволил ей приблизиться. Я говорил с ней о том, о чём должен был говорить с тобой. И это было предательством.

Я смотрела на него.

Сердце билось слишком громко.

Вот это была правда.

Не вся, может быть. Но впервые сказанная без защиты.

Алиса слушала молча.

— Я виноват, — продолжил Руслан. — Перед вами обеими. Не потому что меня обманули. Не потому что Марченко давил. Не потому что Милана использовала информацию. А потому что я сам решил, что могу всё выдержать и всё решить за вас. Я поставил под удар твою мать. Тебя. Наш дом.

Он повернулся к дочери.

— Прости меня, если когда-нибудь сможешь. Не сегодня. Не сейчас. Просто… когда-нибудь.

Алиса дрожала.

Вся.

Но держалась.

Моя девочка.

Моя взрослая девочка.

— Я не знаю, — сказала она.

— Я понимаю.

— Нет, пап. Ты пока ничего не понимаешь. Ты только начал.

Он кивнул.

— Да.

Она посмотрела на меня.

— Мам, ты знала про доверенность?

— Нет.

— Вообще?

— Нет.

— А если бы знала, подписала бы?

Я посмотрела на Руслана.

Потом на дочь.

— Нет.

Руслан закрыл глаза.

Алиса кивнула.

— Хорошо.

Не потому что хорошо.

А потому что ей нужно было знать, что хотя бы один взрослый в этой комнате не участвовал в решении за неё.

Она взяла синюю папку.

— Это отзовём.

— Да, — сказала я.

— Я сама подпишу.

— Конечно.

— И я хочу увидеть всё, что на меня пытались оформить.

Руслан сказал:

— Я покажу.

Алиса резко повернулась к нему.

— Не ты. Адвокат.

Он принял.

— Хорошо.

Она стояла посреди гостиной в пальто, с дорожной сумкой у ног, с лицом ребёнка, который прилетел домой и обнаружил, что дом — не дом, а склад взрослых секретов.

— Я пойду к себе, — сказала она.

— Алиса, — позвала я.

Она остановилась.

— Что?

Я подошла и осторожно коснулась её руки.

— Это не твоя вина.

Она усмехнулась.

— Мам, я не настолько маленькая.

— Даже взрослым детям нужно это слышать.

Губы у неё дрогнули.

— Тогда тебе тоже.

Я не сразу поняла.

Алиса посмотрела мне прямо в глаза.

— Это не твоя вина. Что он молчал. Что она пришла. Что ты не знала. Что всё стало так. Не начинай потом думать, где ты недосмотрела. Пожалуйста.

Я не выдержала.

Слёзы катились сразу.

Она обняла меня.

Крепко.

А Руслан стоял рядом и смотрел, как две его женщины держат друг друга, потому что на него сейчас опереться нельзя.

Это, наверное, тоже было наказанием.

Алиса отстранилась первой.

— Я хочу в душ. И поспать. И чтобы никто не заходил ко мне с разговорами про семью, любовь и “мы справимся”. Особенно ты, пап.

Руслан тихо сказал:

— Хорошо.

Она взяла чемодан и пошла наверх.

На середине лестницы остановилась.

Не обернулась.

— Пап.

Он поднял голову.

— Да?

— Я очень люблю тебя.

Он будто перестал дышать.

— Но сейчас мне это очень мешает.

И ушла.

Дверь её комнаты закрылась.

Не хлопнула.

Просто закрылась.

А я подумала: вот она, взрослая боль. Уже не детская истерика, не крик, не “ненавижу”. А фраза, после которой мужчине проще было бы получить пощёчину.

Руслан стоял неподвижно.

Я не трогала его.

Не утешала.

Не говорила, что всё наладится.

Потому что не знала.

И потому что не моя работа — снимать с него боль за то, что он причинил нам.

Через несколько минут он сел на диван и закрыл лицо руками.

Большой, сильный, упрямый Руслан.

Сломанный не бизнесом.

Своей дочерью, которая сказала правду без скидки на его статус.

— Я разрушил не только нас, — сказал он глухо.

Я стояла у окна.

На улице начинался дождь. Мелкий, серый, обычный. В саду качались мокрые ветки. Где-то на втором этаже шумела вода — Алиса включила душ.

— Я полез туда, где был её дом, — продолжил Руслан. — В её веру в меня.

Я молчала.

Он поднял голову.

— Катя.

Я повернулась.

— Что?

— Скажи что-нибудь. Хоть что-нибудь.

Я смотрела на него.

На человека, которого любила почти всю взрослую жизнь.

На мужчину, который умел быть опорой и тюрьмой одновременно.

На отца моей дочери.

На того, кто не изменил телом, но изменил нашему “мы”.

И внутри было так много всего, что слов почти не осталось.

Но он попросил хоть что-нибудь.

Хорошо.

— Поздно понял, — сказала я. — Но хотя бы понял.

Он вздрогнул.

— Это всё?

— Нет.

Я подошла к столу, взяла сумку с документами.

— Дальше я уеду.

Он поднялся.

— Куда?

— В салон. Или сниму квартиру рядом. Пока не знаю.

— Катя…

— Нет. Я не останусь здесь сегодня.

— Из-за меня?

Я усмехнулась.

— Нет, Руслан. Из-за климата.

Он закрыл глаза.

— Я понял.

— Не думаю. Но поймёшь.

— Алиса здесь.

— Алисе нужен дом. Не поле боя. Ты останешься. Я приеду вечером, если она попросит. Или утром. Мы не будем рвать её между нами, как документ.

Он болезненно поморщился.

— Я заслужил.

— Да.

Я сказала это спокойно.

Без злости.

И это прозвучало жёстче.

— Ты можешь ненавидеть меня, — сказал он.

Я посмотрела на него.

— Не могу.

Он поднял глаза.

— Почему?

— Потому что люблю. В этом и проблема.

Тишина.

Руслан сделал шаг ко мне, но остановился сам.

Умный.

Поздно, но учится.

— А если любишь, — спросил он тихо, — значит, ещё не всё потеряно?

Я медленно взяла пальто со спинки кресла.

— Нет, Руслан. Любовь не гарантия. Иногда она просто причина, почему больнее уходить.

Он побледнел.

— Ты уходишь?

— Сегодня — да.

— А потом?

Я надела пальто.

Сумка с документами резала плечо.

— Потом посмотрим, научишься ли ты жить без права решать за меня.

Он молчал.

Я пошла к выходу.

У двери остановилась.

Не оборачиваясь, сказала:

— Алисе не говори, что всё будет хорошо.

— Почему?

— Потому что она тебе не поверит. Скажи, что будет честно. Если сможешь.

Я вышла из дома.

На крыльце было холодно.

Тимур стоял у машины. Увидел моё лицо и ничего не спросил.

Спасибо.

Я села назад.

Дом остался за стеклом. Большой, красивый, наш.

И уже не мой полностью.

На втором этаже горело окно Алисы.

В гостиной стоял Руслан.

Я видела его силуэт через тонкую штору.

Он не вышел следом.

Не остановил.

Не приказал Тимуру не ехать.

Впервые он просто позволил мне уйти.

И почему-то именно это разорвало сильнее всего.

Потому что где-то там, под болью, под злостью, под усталостью, появилась маленькая, почти злая мысль: если бы он научился этому раньше, возможно, мне не пришлось бы уходить сейчас.

Я сняла квартиру в тот же вечер.

Не потому что была сильной женщиной из вдохновляющих цитат.

А потому что не могла дышать в доме, где каждый предмет говорил голосом Руслана.

Кофемашина — он выбирал. Диван — спорили три недели. Тарелки — он разбил половину, когда однажды ночью полез доставать их сам. Даже дурацкий плед на кресле был куплен после того, как я три месяца мёрзла и ругалась, что в гостиной “как в морге с дизайнерским ремонтом”.

Двадцать три года брака — это когда человек уже живёт не рядом с тобой, а внутри твоего быта.

Я не хотела пока вырывать его полностью.

Но и оставаться внутри этого общего тела больше не могла.

Квартира была маленькая.

Две комнаты.

Светлая кухня.

Окна на тихий двор.

В ванной пахло свежей краской, а в шкафу три вешалки, будто хозяева заранее знали: сюда приедет женщина, у которой жизнь помещается в чемодан.