Золотце - Вудхаус Пелам Гренвилл - Страница 10

– Да. Если я гадаю, как мог быть настолько глупым, чтобы ее заполучить – стало быть, все забылось.

Она на это ничего не сказала.

– Откуда ты вообще об этом узнала? – спросил я.

– Мы тогда только-только познакомились с тобой. И какой-то наш общий приятель в случайном разговоре упомянул, что ты был помолвлен с девушкой по имени Одри Блейк. Он еще сказал, что должен был быть твоим шафером, но накануне свадьбы ты написал ему и сообщил, что все отменяется, а потом исчез, и целых три года о тебе не было ни слуху, ни духу.

– Да, – выговорил я. – Что-то в этом роде.

– Это дело нешуточное, Питер. Я хочу сказать… мужчине подобное не так-то легко забыть.

Я криво улыбнулся, понимая, что едва ли смогу обмануть ее. Каждое упоминание об Одри причиняло мне невероятную боль.

– Почти невозможно. Разве что у этого мужчины исключительно скверная память.

– Я не об этом. Ты понимаешь, что я имею в виду под словом «забыть»?

– Да, – сказал я. – Понимаю.

Она стремительно приблизилась, положила мне руки на плечи, требовательно посмотрела в лицо.

– Питер, ты можешь поклясться, что забыл ее – в том смысле, который я подразумеваю?

– Могу, – сказал я.

И снова на меня нахлынуло это странное чувство – будто я в разладе с самим собой.

– Она не встанет между нами?

– Нет.

Это слово я произнес с усилием. Будто какая-то часть меня, таящаяся в подсознании, не давала его вымолвить.

– Питер!

Синтия подняла ко мне лицо, озаренное нежной улыбкой, я заключил ее в объятия. С тихим смешком она тут же выскользнула из кольца моих рук. В ней произошла разительная перемена. Это была уже не та девушка, которая минуту назад так серьезно и пытливо смотрела мне в глаза.

– Милый, ты чуть меня не раздавил! Вот это мускулы! Уверена, на футбольном поле ты был великолепен. Затмил бы самого мистера Бростера.

Я ответил не сразу. Я не умею отключать искрение эмоции, как только в них пропадает нужда. А тут от меня требовалось перестроиться на ходу и вести беседу совсем в ином ключе.

– Что еще за мистер Бростер? – наконец спросил я.

– Учитель. Точнее, был учителем… вот у этого. – И она повернула меня лицом к картине, стоявшей на стуле.

Я заметил ее, когда входил в комнату, но не стал разглядывать. Теперь пришлось присмотреться повнимательней.

Это был посредственно намалеванный портрет ребенка лет десяти-одиннадцати, весьма отталкивающего на вид.

– Ах вот как. Что ж, не позавидуешь мистеру Бростеру. Но каждому из нас уготованы свои испытания, не так ли? Кто этот малолетний преступник? Надеюсь, он не входит в число твоих близких друзей?

– Это Огден, сын миссис Форд. Знаешь, тут целая трагедия…

– Ну, может, портрет просто неудачный. Он действительно такой косоглазый, или это фантазия живописца?

– Брось смеяться. Неста потеряла своего мальчика, и это разбило ей сердце.

Меня точно ледяной водой окатили.

– Мальчик умер? Мне страшно жаль. Я ни за что на свете не стал бы…

– Да нет, он жив-здоров. Но для нее он все равно что умер. Его отец отсудил полную опеку.

– Отсудил?

– Неста была замужем за Элмером Фордом, американским миллионером. Год назад они развелись.

– А, теперь ясно.

Синтия мрачно разглядывала портрет.

– Этот мальчишка – в своем роде знаменитость. В Америке его прозвали «Золотце».

– А почему?

– Такую кличку дали ему охотники за выкупом. Они много раз пытались его похитить. – И она умолкла, как-то странно на меня посматривая. – Я сегодня тоже сделала такую попытку, Питер. Приехала в деревню, где он живет, и умыкнула его.

– Синтия! Что ты такое говоришь?

– Ты что, не понимаешь? Я сделала это ради Несты. Сил уже не было смотреть, как она изнывает от разлуки с ее дорогим мальчиком. Так что я отправилась туда, выкрала его и привезла в этот отель.

Не знаю, в полной ли мере отразилось на моем лице изумление, которое я испытал, услышав это признание. Надеюсь, что нет, потому что у меня просто мозги вскипели. Абсолютное спокойствие, с которым Синтия рассказывала о своей немыслимой выходке, только усиливало мое замешательство.

– Ты, должно быть, шутишь?

– Отнюдь. Я действительно его похитила.

– Господи! Но ведь это уголовное преступление! Ты осознаешь, что нарушила закон?

– Ну, значит, нарушила. Такому человеку, как Элмер Форд, нельзя доверять воспитание ребенка. Ты с ним не знаком, но поверь – это бездушный, беспринципный стяжатель, которому наплевать на все, кроме звонкой монеты. Только подумай, в какую порочную атмосферу угодил бедный ребенок – да еще в таком впечатлительном возрасте. Это погубит зачатки всего доброго и благородного, что еще сохранялись в его душе.

Мой разум продолжал слабые попытки сопротивления, цепляясь за юридический аспект дела:

– Но, Синтия, пойми – преступление есть преступление! Закон не примет во внимание благородство твоих мотивов. Если тебя арестуют…

Она оборвала мое бессвязное бормотание.

– А ты побоялся бы это сделать, Питер?

– Ну… – Такая постановка вопроса сбила меня с толку.

– Уверена, ты бы не испугался. Если бы я попросила сделать это …

– Но, Синтия, послушай, похищение ребенка – это чертовски подлая штука!

– И все же я совершила эту подлость. Теперь ты меня презираешь?

Я покрылся испариной, не зная, что сказать.

– Питер, – снова заговорила Синтия, – я вижу, что тебя мучает совесть. Я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Но разве ты не видишь, что это не обычное похищение, не то преступное деяние, которое внушает тебе такую неприязнь? Мальчика просто изымают из окружения, которое может причинить ему вред, и возвращают любящей матери. В этом нет ничего плохого. Это благородный поступок! – Она помолчала. А потом спросила: – Питер, ты сделаешь это ради меня?

– Я не понимаю… Ты же сказала, что уже выкрала его.

– Они выследили нас и забрали Огдена. И теперь я хочу, чтобы в игру вступил ты. – Она приблизилась ко мне вплотную. – Питер, если ты согласишься попробовать… пойми, это будет очень много значить для меня. Я всего лишь человек, и ничего не могу с собой поделать. В глубине души я все еще немного ревную к этой Одри Блейк. Нет, ничего не говори. Слова меня не излечат, но если ты сделаешь для меня это, я буду довольна. Я буду знать наверняка.

Она стояла совсем рядом. Держала меня за руку, смотрела мне в лицо. Ощущение иной, фантастической реальности, которое преследовало меня с того самого момента на балу, нахлынуло на меня с новой силой. Жизнь перестала быть упорядоченным и довольно тусклым расписанием, в котором день сменялся новым днем без тревог и происшествий. Ее ровный поток разбился на пороги, и меня захлестнуло течением.

– Ты сделаешь это, Питер? Обещай мне.

Голос – предположительно мой – ответил:

– Да.

– Ах, ты мой милый старый ворчун!

Она толкнула меня в кресло, села на подлокотник, положила свою руку на мою и внезапно стала на диво деловитой.

– Давай-ка я расскажу тебе, что я придумала.

И пока она излагала свой план, до меня дошло: хотя мое согласие было его краеугольным камнем, Синтия, строя расчеты, словно бы с самого начала была уверена, что сумеет заручиться моей поддержкой. У женщин поразительно развита интуиция.

Оглядываясь назад, я могу точно определить момент, когда безумная авантюра, в которую меня втянули, перестала казаться дурным сном (даже от самого страшного ночного кошмара надеешься рано ли поздно очнуться) и обрела черты ближайшего и неотвратимого будущего. Момент этот наступил, когда я, согласно предварительной договоренности, встретился с мистером Арнольдом Эбни в его клубе.

До сих пор наша затея выглядела довольно иллюзорно. От Синтии я узнал, что юного Огдена вскоре отправят в подготовительную школу, куда я должен проникнуть и, улучив удобный момент, выкрасть мальчика. Препятствия, которые мешали воплощению этой сравнительно разумной схемы, казались непреодолимыми. Во-первых, как узнать, на какой из сонма английских подготовительных школ остановят свой выбор мистер Форд или мистер Мэнник? Во-вторых, даже если мы добудем данную информацию, идея Синтии с почетом внедрить меня в преподавательский состав этой школы, представлялась мне верхом нелепости. По ее задумке, я должен был выдать себя за молодого человека с круглым капитальцем, который намерен вложить его в собственную частную школу и желает основательно изучить это дело. Мои возражения сводились к одному: поскольку никогда в жизни у меня не было подобных амбиций, то и на такую роль я не гожусь – и речь не та, и манеры.