Золотце - Вудхаус Пелам Гренвилл - Страница 9

Я отогнал прочь сомнения.

– Сегодня вечером изменился я. – И я наклонился и поцеловал ее. Мне казалось, я бросаю вызов кому-то. И внезапно я понял, что этот кто-то – я сам.

Я налил горячего кофе из термоса, который мой камердинер Смит заблаговременно приготовил. Это вдохнуло в меня жизнь. Уныние начало рассеиваться. И всё же в глубине души оставалось какое-то беспокойство, своего рода дурное предчувствие. Я сделал шаг в темноте, и теперь боялся за Синтию. Я взял на себя обязательство подарить ей счастье. Но смогу ли? Рыцарственный задор покинул меня, зашевелился червячок сомнения. Одри безвозвратно отняла у меня кое-что – мечту, поэзию, иначе и не скажешь. Женившись на Синтии, я всегда буду прочно стоять на земле обеими ногами. До конца наших дней мы обречены быть добрыми друзьями и не более того. И я еще сильнее пожалел Синтию. Я словно воочию видел ее будущее, череду лет невыносимой скуки. Она слишком хороша, чтобы оказаться привязанной на всю жизнь к такому сломленному существу, как я.

Я отхлебнул еще кофе, и мое настроение изменилось. Даже серым и унылым зимним утром здоровый и полнокровный мужчина тридцати лет не может всерьез считать себя каким-то отребьем, в особенности если взбодрится чашкой-другой горячего кофе. Я быстро восстановил душевные силы и посмеялся над своей притворной чувствительностью.

Разумеется, я смогу сделать Синтию счастливой. Мне еще не встречались мужчина и женщина, которые подходили бы друг другу так идеально. Что до предыдущей любовной неудачи, из которой я умудрился раздуть целую трагедию – это просто первый детский опыт. Нелепый эпизод, который… – и я встал, с намерением осуществить это немедля, – я должен вычеркнуть из своей жизни. Быстро подойдя к столу, я открыл ящик, достал фотографию. И тут (несомненно, четыре утра – не лучшее время для того, чтобы человек проявлял решимость и целеустремленность) я заколебался. Я собирался порвать карточку на кусочки, даже не удостоив ее взглядом, и швырнуть обрывки в корзину для бумаг. Но я все же взглянул… и дрогнул. Девушка на фотографии была маленькой и хрупкой, она выглядела, словно волшебное большеглазое создание с картинки в книге сказок. Как хорошо я их помнил, эти синие ирландские глаза под смело очерченными, довольно густыми бровями. Как удачно фотограф запечатлел этот неподражаемый взгляд – дерзкий и грустный одновременно, и этот поворот головы – подбородок приподнят, губы изогнуты в полуулыбке. В один миг прежние сомнения нахлынули на меня с удвоенной силой. Было ли это всего лишь минутной слабостью, скорбной данью минувшей юности, или она действительно завладела моей душой и ревниво хранила ее, не давая другой ни малейшего шанса занять ее место? Не знаю, сойдет ли за ответ тот факт, что я убрал фотографию обратно в ящик. Сейчас я ничего решить не могу – все оказалось куда сложнее, чем я думал.

К тому времени, как я лег спать, уныние уже владело мною безраздельно. Изнемогая от бессонницы, я ворочался с боку на бок, и, казалось, это длится уже много часов. А когда я проснулся, в голове сразу всплыла последняя моя четкая мысль. Перед тем, как погрузиться в забытье, я дал непреложный обет: что бы ни случилось, я не предам Синтию. Я не отступлюсь от нее, даже если эти ирландские глаза будут преследовать меня до смертного часа.

Телефон зазвонил в тот момент, когда я уже выходил из дома, чтобы отправиться на Марлоу-сквер. Нужно же повидать миссис Драссилис и ввести ее в курс дела. Я надеялся, что Синтия уже сообщила ей главную новость – это сгладит кое-какие углы при нашей встрече, однако воспоминания о вчерашней схватке все же не позволяли предвкушать эту встречу.

В трубке раздался голос Синтии.

– Привет, Питер. Это ты? Немедленно приезжай ко мне.

– Я как раз собирался.

– Только не на Марлоу-сквер. Я сейчас не там, а в отеле «Гвельф». Спроси, где остановилась миссис Форд. Дело срочное. Приезжай поскорее, и я все тебе расскажу.

Наведаться в отель «Гвельф»? Ничего не может быть проще. Мой дом буквально в двух шагах от него.

Апартаменты-люкс миссис Форд располагались на третьем этаже. Я позвонил. Дверь открыла Синтия.

– Входи. Какой же ты милый, что примчался так быстро.

– Да ведь я живу по соседству.

Она впустила меня в номер. И мы посмотрели друг на друга – впервые после заключения помолвки.

Не то чтобы я нервничал, но в атмосфере определенно чувствовалось напряжение. Прошлая ночь казалась далекой и какой-то нереальной. Полагаю, у меня все на лице было написано, потому что Синтия внезапно нарушила молчание, издав мелодичный смешок.

– Питер! Да ты же стесняешься!

Горячо, но не слишком убедительно, я попытался опровергнуть это обвинение. Я и впрямь чувствовал себя неловко.

– Тебе и следует смущаться, что уж там! – продолжала Синтия. – Прошлой ночью, когда я так шикарно выглядела в своем лучшем платьице, ты сделал мне предложение. А сейчас ты прозрел и пытаешься сообразить, бедняжка, как же дать задний ход, не задев при этом моих чувств.

Я ухмыльнулся, а потом понял, что Синтия вовсе не шутит, и улыбка сбежала с моего лица.

– Питер, – сказала она. – Ты уверен?

– Синтия, дорогая, что это на тебя нашло?

– Ты в самом деле уверен? – повторила она.

– Абсолютно уверен, на сто процентов.

Пара неправдоподобно больших глаз с запретной фотографии… Казалось, эти глаза заглянули мне в душу и тут же исчезли.

Я поцеловал Синтию.

– До чего же у тебя роскошные волосы, – заметил я. – Грех прятать такую красоту под шляпками. – Она оставила комплимент без ответа. – Ты и впрямь сегодня какая-то странная, Синтия. Что-то случилось?

– Просто я подумала…

– Выкладывай. Что не так? – Тут меня осенило. – А-а! Должно быть, твоя мать разозлилась из-за того, что мы…

– Мама как раз в полном восторге, Питер. Она всегда тебя обожала.

Я сдержал саркастическую усмешку.

– Тогда в чем же дело? Переутомилась на балу?

– Да нет, причина не так банальна.

– Ну давай, поделись со мной.

– Так трудно найти нужные слова…

– А ты попробуй.

Она отвернулась и принялась молча и бесцельно перекладывать газеты на столике.

– Мне как-то не по себе, Питер, – наконец вырвалось у нее. – Ты такой самоотверженный, такой рыцарь! Прямо Дон Кихот. Вот что не дает мне покоя. Ты женишься на мне только из великодушия? Погоди, не отвечай. Позволь мне закончить. Я должна одним духом выложить все, что накопилось. Мы дружим уже два года. Ты все обо мне знаешь. Знаешь, как я несчастна дома. Ты ведь обручился со мной не только потому, что жалеешь меня и хочешь вытащить из этого… болота?

– Малышка, да с чего ты вдруг…

– Ответь, пожалуйста, на мой вопрос.

– Я ответил на него две минуты назад, когда ты спросила, уверен ли я.

– Значит, ты меня любишь?

– Да.

Все это время она старалась не смотреть на меня, но теперь повернулась и заглянула прямо в глаза, да так пронзительно, что я, признаюсь, даже оторопел. А последовавшие за этим взглядом слова поразили меня еще сильнее.

– Питер, ты любишь меня так же сильно, как любил Одри Блейк?

Несколько секунд, что пролегли между ее вопросом и моим ответом, в голове у меня бушевал целый ураган мыслей. Разве я упоминал когда-нибудь Одри? Нет, исключено! Я вообще ни с кем и никогда не заговаривал о ней.

Даже у самого здравомыслящего человека в глубине души сохраняется капля суеверия. Я отнюдь не претендую на здравомыслие, и суеверия во мне хоть отбавляй. Жуть какая – с того момента, как я сделал предложение Синтии, меня будто бы преследует призрак Одри.

– Господи, Синтия! Что тебе известно об Одри Блейк? – вырвалось у меня.

Она снова отвернулась.

– Видишь. Ты даже имени ее не можешь слышать спокойно, – уронила она.

Я уже овладел собой.

– Старые раны порой ноют, даже если давно зарубцевались. Это тебе любой бывалый солдат скажет.

– А эта твоя рана и впрямь зажила?