Золотце - Вудхаус Пелам Гренвилл - Страница 7

Меня пробил озноб. Я устал и проголодался, а после бурных ночных событий наступило эмоциональное похмелье.

Итак, я помолвлен. Час тому назад я сделал предложение Синтии Драссилис. Признаться откровенно, для меня самого это стало большой неожиданностью. Зачем я это сделал? Люблю ли я ее? Так трудно понять любовь ли это, и, должно быть, сама попытка подобного анализа уже является ответом на вопрос. Пять лет назад, когда я любил Одри Блейк, я не знал ни малейших сомнений. Я проживал день за днем в своеобразном беззаботном трансе, довольный уже там, что абсолютно счастлив, и не подвергал свое счастье критическому разбору. Но тогда я был на пять лет моложе, а Одри… ну, это Одри.

Придется рассказать, кто такая Одри, потому что без этого никак не получится объяснить Синтию.

Когда я впервые встретил Одри Блейк, у меня не было иллюзий относительно собственного характера. Природа сотворила меня самовлюбленной свиньей, а обстоятельства моей жизни сговорились довершить начатое. Я обожал комфорт и мог позволить себе любые излишества. С тех пор, как я достиг совершеннолетия и освободил опекунов от заботы о моем состоянии, я закутался в удовольствия, как в роскошный халат. Я погряз в пучине эгоизма. Если между двадцать первым и двадцать пятым днями рождения меня когда-нибудь посещала хоть одна бескорыстная мысль, если в этот период мне довелось совершить хоть один альтруистический поступок, это совершенно выветрилось из моей памяти.

В разгар этой поры я и обручился с Одри. Теперь, когда я лучше понимаю ее и могу беспристрастно оценить Питера Бёрнса тех прежних дней, я в состоянии осознать невыносимую наглость своего поведения. Я по-настоящему любил ее – на свой лад. И каким, должно быть, оскорблением, была для нее эта снисходительно-самоуверенная любовь. Я корчил из себя короля Кофетуа из баллады, и разве что не говорил напрямую: «Корону нищенке я дам и возведу на трон». Впрочем, это и так проявлялось в тысяче мелочей. Одри была дочерью беспутного, взбалмошного художника, с которым я познакомился в одном богемном кабачке. Он перебивался случайными заработками – порой писал картины на заказ, порой иллюстрировал журнальные статьи, но в основном кормился за счет рекламы. Производитель патентованной детской смеси, не удовольствовавшись голословным заявлением «Малютка от нее в восторге!» – счел нужным донести сей факт до публики посредством изобразительного искусства, и мистер Блейк получил подряд на серию рисунков на эту тему. С тех пор шедевры, вышедшие из-под его кисти, регулярно украшали последние страницы популярных журналов.

Конечно, на жизнь можно зарабатывать и таким способом, но тогда поневоле вопьешься как клещ в богатого жениха своей дочери. И мистер Блейк впился в меня. Это стало едва ли не последним действием в его бренной жизни. Заставив (как я теперь подозреваю) Одри принять мое предложение, спустя неделю он умер от пневмонии. Его кончина имела ряд последствий. Во-первых, пришлось отложить свадьбу. Во-вторых, потеря единственного кормильца в семье Одри окончательно укрепила меня на позициях короля Кофетуа. И, наконец, сама Одри впервые в жизни обрела свободу, в том числе и в вопросе выбора мужа. Последний аспект я как-то не удосужился принять во внимание, но его очень быстро довели до моего сведения. Как-то вечером, когда я попивал кофе в клубе, размышляя о том, как прекрасна жизнь в этом лучшем из миров, мне подали письмо.

Оно было написано кратко и по существу, и уведомляло, что сегодня утром Одри вышла замуж.

Слова, что этот момент стал поворотным в моей жизни, даже близко не передают чувства, которые я испытывал тогда. Он попросту взорвал мою жизнь. В каком-то смысле он меня убил. Человек, которым я был, умер той же ночью, и, полагаю, мало кто оплакивал этого субъекта. Не знаю, что можно сказать обо мне теперешнем, но с тем благодушным прожигателем жизни я, слава богу, уже не имею ничего общего.

А тогда я сидел, скомкав письмо в кулаке и бессмысленно уставившись в пространство. Мой уютный свинский хлев был разрушен и я остался лицом к лицу с непреложным фактом: даже в лучшем из миров не все можно купить за деньги. Я помню, как ко мне подсел прославленный клубный зануда, от которого я не раз спасался бегством. Росточком он был невелик, но обладал на редкость пронзительным голосом – не хочешь, да услышишь. Он говорил, говорил и говорил. Как же я его ненавидел, сидя напротив и пытаясь вычленить хоть одну осмысленную фразу из бесконечного потока слов. Теперь-то я понимаю: он поневоле спас меня от того, что я мог сотворить с собой. Я был ранен и истекал кровью. Я изо всех сил пытался постичь непостижимое. Ровную привязанность Одри я неизменно принимал как должное. Она была естественным дополнением в моей системе житейского благополучия. Я хотел ее, я ее выбрал и был вполне ею доволен, всё шло хорошо. А теперь мне нужно было смириться с невероятным фактом, что я ее потерял.

Письмо Одри стало зеркалом, в котором я увидел самого себя. Оно было немногословным, но я все понял. Мое самодовольство разбилось вдребезги – и обнажилось чувство куда более глубокое. Внезапно я понял, что люблю Одри так сильно, что до сих пор не осмеливался признаться в этом даже себе самому.

А мой клубный знакомец все нудел и нудел. Сейчас я склоняюсь к мысли, что монотонная, безостановочная болтовня соседа по столику для человека, переживающего горькие минуты, куда целебнее, нежели молчаливое сочувствие. До определенного момента пустословие раздражает, почти что сводит с ума, но перейдя некий рубеж, начинает оказывать успокаивающее воздействие. По крайне мере, так случилось со мной. Мало-помалу я начал ощущать, что уже не так остро ненавижу своего визави. Вскоре я стал прислушиваться, а затем и отвечать. Я покинул клуб лишь когда схлынул первый приступ безумного отчаяния, в котором я был способен на что угодно. Домой я отправился, чувствуя себя на редкость слабым и беспомощным, но достаточно спокойным, чтобы начать новую жизнь.

Прошло три года, прежде чем я встретил Синтию. Эти годы я провел, скитаясь по разным странам. Наконец, как это обычно и бывает, я вернулся и осел в Лондоне, ведя жизнь, внешне очень похожую на ту, что вел до знакомства с Одри. Мой прежний круг был весьма широк, и я без труда подхватил концы оборванных нитей и восстановил утраченные связи. Завел я и новых друзей, среди них была Синтия Драссилис.

Синтия мне нравилась, и я глубоко ей сострадал. Кажется, в то время, когда мы познакомились, я сопереживал буквально всем и каждому. Так уж повлиял на меня шок от потери Одри. Подобно тому, как самый беспутный негр громче всех стенает и кается на молитвенном собрании, я принимал на себя все грехи этого мира. Я никогда не был способен делать что-то наполовину, или хотя бы соблюдать благопристойную умеренность. Как себялюбец я был последователен и крепок верой в собственное совершенство; теперь же, когда судьба пинками выбила из меня этот порок, я обнаружил, что обладаю почти болезненной эмпатией в отношении чужих невзгод.

Синтию мне было в особенности жаль еще и потому, что я хорошо знал ее мать. Вот к ней я никак не мог проникнуться сочувствием. Миссис Драссилис принадлежала к тому типу людей, к которым я испытываю инстинктивную неприязнь. Вдова, вынужденная жить на средства, которые считает недостаточными, она бросала вызов этому миру, облачившись в броню из сплава жадности и претенциозности. Слоун-сквер и Южный Кенсингтон кишат подобными дамами. Их положение исчерпывающе описано в жалобе Старого Морехода: «Кругом вода, но не испить ни капли, ни глотка». Иными словами, миссис Драссилис со всех сторон была окружена деньгами, но добыть их могла чрезвычайно редко и в ничтожном количестве. Среди ее родни по мужу нашелся бы десяток людей, любой из которых мог бы при желании утроить ее годовой доход без особого ущерба для собственного кошелька. Но они этого не желали. Они не одобряли миссис Драссилис. В их глазах брак достопочтенного Хьюго Драссилиса был мезальянсом – не до такой степени, чтобы превратиться в семейный позор, но достаточно, чтобы знатные родичи Хьюго с холодной вежливостью отнеслись к его жене, а позже с ледяным равнодушием – к его вдове. Старший брат Хьюго, граф Уэстборн, невзлюбил бесспорно красивую, но столь же очевидно второсортную дочь провинциального адвоката, которую Хьюго внезапно представил семье одним летним днем в качестве своей невесты. Удвоив дивиденды от страховки покойного брата и приглашая Синтию в родовое поместье раз в год, пока она была маленькой, граф наивно полагал, что сделал все, что от него можно было ожидать. Однако миссис Драссилис ожидала от него куда большего, и крушение этих надежд испортило ее характер, внешность, а заодно и нарушило покой всех, кому выпало несчастье хоть как-то соприкоснуться с этой особой.