Золотце - Вудхаус Пелам Гренвилл - Страница 8

Меня раздражает, когда я слышу, как люди порой называют Синтию черствой. Хотя, видит бог, у нее было вполне достаточно оснований для того, чтобы очерстветь, сам я никогда ее такой не считал. Для меня она всегда была отзывчивым и верным другом. Никакое чувственное влечение к нашей дружбе не примешивалось. Наши умы так идеально дополняли друг друга, что у меня не было ни малейшего желания влюбляться. Я слишком хорошо ее знал, и к этому знанию нечего было прибавить. Ее прямая, бесхитростная натура была как на ладони. Ничего нового в ней уже не могло мне открыться. Отсутствовало то дразнящее любопытство, то желание большего, которое и порождает любовь. Мы достигли границы сердечного согласия, которую никто из нас не хотел переступать.

И все же на балу Флетчеров я попросил Синтию выйти за меня замуж. А она возьми, да и согласись.

Теперь, задним числом, я понимаю, что хотя катализатором послужил мистер Танкервиль Гиффорд, вся полнота ответственности лежит на Одри. Это она пробудила во мне человечность и жертвенность, и тем вечером моими устами говорило, прежде всего, искреннее сочувствие.

Тем не менее, непосредственным виновником, безусловно, был мистер Гиффорд.

Я прибыл на Марлоу-сквер, где проживали Синтия и ее мать, чтобы отвезти обеих дам на бал. Но, как выяснилось, немного опоздал. В гостиной я обнаружил миссис Драссилис – слишком нарядную и чрезмерно румяную – в обществе прилизанного бесцветного молодого человека. Звался он Танкервиль Гиффорд, а близкие друзья, к числу которых я не принадлежал, и борзописцы раздела сплетен в глянцевых еженедельниках, знали его под кличкой «Танки».

Я частенько встречал его в ресторанах. Однажды в «Эмпайре» кто-то даже попытался нас познакомить. Но, поскольку в тот момент мистер Гиффорд был, мягко говоря, нетрезв, боюсь, общение со мной не доставило ему ни малейшего удовольствия. Как и любой, кто вращается в лондонских кругах, я знал всю подноготную этого субъекта. Говоря вкратце, это был самый отвратительный и ничтожный светский прыщ, и я бы изумился, увидев его в приличной гостиной, если бы эта гостиная не принадлежала миссис Драссилис.

Миссис Драссилис представила нас друг другу.

– Кажется, мы уже встречались, – сказал я.

Гиффорд уставился на меня как баран.

– Что-то не припоминаю.

Я не удивился.

И тут вошла Синтия. От меня не укрылось смутное раздражение, скользнувшее по лицу Танки, когда он увидел, до чего она мне рада. Еще никогда не выглядела она так блистательно – высокая, стройная, с манерами герцогини.

Изысканная простота покроя вечернего платья Синтии выгодно контрастировала с вульгарной пышностью туалета ее матушки. А черный цвет чудесным образом подчеркивал ослепительную белизну ее кожи и сияние золотых волос.

– Ты задержался, Питер, – мягко упрекнула она, глядя на часы.

– Знаю. Извини.

– Ну, так будем выдвигаться, что ли? – заерзал Танки.

– Мое такси ждет у подъезда, – сказал я.

– Вас не затруднит позвонить, мистер Гиффорд? – подала голос миссис Драссилис. – Я велю Паркеру поймать еще одно.

В моем ухе раздался шепот: «Я хочу поехать с тобой». Я посмотрел на Синтию. Ее лицо хранило привычное безмятежное выражение. Затем я более пристально вгляделся в Танки Гиффорда и мигом смекнул. Эту мину, точь-в-точь как у рыбьего чучела, я уже видел – в момент нашего знакомства в «Эмпайре».

– Поезжайте с мистером Гиффордом в моем такси, – предложил я миссис Драссилис, – а мы отправимся следом.

Миссис Драссилис была решительно против. Возможно, Танки не расслышал гневные нотки в ее голосе, но для меня они прозвучали как набат.

– Я не спешу, – сказала она. – Мистер Гиффорд, возьмете на себя заботу о Синтии? Я поеду с мистером Бёрнсом. Встретите Паркера на лестнице – прикажите ему остановить для нас другую машину.

Когда дверь за ними закрылась, она метнулась ко мне, как пестрая ядовитая змея.

– Как вы можете быть до такой степени бестактным, Питер? – вскричала она. – Что за выходки? Вы что, слепой, или просто дурак?

– Мне очень жаль, – сказал я.

– … Он так ею увлечен!

– Ужасно, ужасно жаль.

– Что вы имеете в виду?

– Что мне очень жалко Синтию.

Она напряглась как пружина. Глаза ее угрожающе сверкнули. У меня пересохло во рту. Сердце бешено заколотилось. Мы оба разозлились до предела и оба сознавали: вот он – момент, который назревал годами. И что касается меня, я был рад, что он наконец настал. Когда приходится сражаться за то, что тебе по-настоящему небезразлично, так приятно иногда высказаться начистоту.

– О! – выдохнула она. Ее голос дрожал, будто она изо всех сил старалась вернуть самообладание – но тщетно. – Вот как! А позвольте осведомиться, мистер Бёрнс, какое дело вам до моей дочери?

– Мы с ней хорошие друзья.

– И, очевидно, вы считаете, что это дружеский поступок – лишить ее шанса на счастье?

– Если этот шанс – мистер Гиффорд, то безусловно, да.

– На что это вы намекаете? – вскипела она. – А-а, понимаю. Но я намерена раз и навсегда положить этому конец. Слышите? Я давно уже кое-что замечаю. Только потому, что я позволила вам запросто являться в мой дом, приходить и уходить, когда вздумается, будто приблудному коту, вы возомнили, будто…

– И что же именно я, по-вашему возомнил?

– Вы намеренно встаете у Синтии на пути. Ловко манипулируя нашими дружескими чувствами, вы претендуете на исключительное внимание с ее стороны. И лишаете бедную девочку всяких перспектив. Вы…

Тут, к счастью, явился бесценный Паркер и сообщил, что такси уже у крыльца.

Весь путь до особняка Флетчеров мы проделали в полном молчании. Ни один из нас не смог воскресить в себе упоительную, первобытную ярость, овладевшую нами в начале схватки. А продолжать в том же духе на менее эмоциональном уровне уже не имело смысла. Так что мы, словно боксеры между раундами, восстанавливали силы каждый в своем углу.

Когда я добрался до бального зала, звучали заключительные такты вальса. Танки Гиффорд кружил в объятиях Синтию, скованную, будто статуя в черном. Когда танцоры поравнялись со мной, музыка как раз затихла. Заметив меня через плечо партнера, Синтия решительно высвободилась и шагнула ко мне.

– Забери меня отсюда, – выдохнула она. – Куда угодно. Скорее.

Сейчас уже было не до нарушений бального этикета, хотя Танки, сраженный тем, как внезапно он оказался в одиночестве, судя по выражению лица, изо всех сил пытался размышлять о своих попранных правах. Пара, направлявшаяся к дверям, отрезала нас от незадачливого кавалера Синтии, и мы незаметно выскользнули из зала.

В молчании мы добрались до маленькой комнаты, где я имел обыкновение медитировать, пока другие танцевали. Синтия опустилась в кресло. Она была бледна и выглядела бесконечно утомленной.

– Боже мой… – только и смогла произнести она.

Но я и так уже понял все. Я во всех подробностях представил себе эту жуткую поездку в такси, эти кошмарные танцы и тягостные перерывы между ними.

Все произошло как-то вдруг. Я взял ее за руку. Она повернулась ко мне с вымученной улыбкой. Глаза ее были полны слез. Я услышал собственный голос. Она все еще смотрела на меня, но теперь ее глаза сияли. Казалось, ее усталость и апатия развеялись как дым. Я пристально вгляделся в ее лицо. Что-то не так. Чего-то не хватает. Я почувствовал это, едва задал главный вопрос. Он прозвучал как-то неубедительно, будто я сам не верил в то, что говорю. А потом я сообразил, в чем дело. Не было никакой романтики, ни малейшего намека на тайну. Мы слишком хорошо друг друга знали. Дружба убивает страсть.

Синтия облекла мою мысль в слова.

– Мы ведь всегда были точно брат и сестра, – сказала она с сомнением в голосе.

– Да, до сегодняшнего вечера.

– И что же изменилось нынче вечером? Скажи, я действительно тебе нужна?

Так ли это? Я попытался быть честным хотя бы в мыслях. Да, в каком-то плане я и впрямь стал иным. Я стал больше ценить изящество и красоту моей подруги, обострилось то смешанное чувство восхищения и жалости, которое я всегда к ней испытывал. Всем сердцем я желал ей помочь, избавить от ее ужасного окружения, сделать ее счастливой. Но нужна ли она мне в том смысле, который сама Синтия вкладывала в это слово? Хотел ли я ее так же, как хотел Одри Блейк? Я мысленно содрогнулся от этого сравнения. Одри давно в прошлом, но мне все еще больно вспоминать о ней. Неужели былой огонь, пылавший во мне, угас навеки лишь потому, что я стал на пять лет старше?